Ринат Таштабанов 
Метро 2035: Воскрешая мертвых

Обратный отсчёт – 2

предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=33398520
«Ринат Таштабанов Метро 2035 Воскрешая мертвых»: 2018
ISBN 978-5-17-109044-9
Аннотация

Его зовут Сергей.
Когда-то он был снайпером и одним из лучших чистильщиков Убежища находящегося в Подольске. Но его предали и распяли.
В тот страшный день Сергей должен был погибнуть, но его спасли. Потеряв всё, он обрёл новый дом. Он хотел бы забыть прошлое, но оно идёт за ним по пятам. Смерть дышит в затылок, а мертвые каждую ночь взывают к отмщению. Единственный шанс все исправить – уничтожить всех, кто приколачивал его к кресту. Только так Сергей обретет спокойствие в душе. Но выживет ли он в грядущей бойне?..
Книга содержит нецензурную брань 

Ринат Таштабанов
Метро 2035
Воскрешая мертвых 

Серия «Вселенная метро 2035»

Автор идеи – Дмитрий Глуховский
Главный редактор проекта – Вячеслав Бакулин

Оформление серии – Павел Бондаренко
Фотограф – Сергей Споялов

© Глуховский Д. А., 2018
© Таштабанов Р. Р., 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Тень и Тьма, навеки вместе,
Не зови их в смертный час,
Человек, чей час отмерен,
Кем-то свыше, в небесах.
Лишь немногие под солнцем,
В силах путь свой начертать,
Выбрав боль и пытки тела,
Чтобы мы могли дышать…

Пролог

2033 год. Окраины Подольска. Зима. Раннее утро 

Черный ворон, сидя на верхушке иссохшего, точно воздевшего в мольбе к хмурым небесам руки-ветки дерева, замечает, что по замёрзшему руслу реки Пахры движется до зубов вооруженный отряд.
Птица, стараясь не сорваться с ветви, из-за порывов сильного ветра, поворачивает голову, провожая черными глазами-бусинами десять человек в ОЗК и накинутых поверх защитных костюмов белых маскхалатах. На рукаве каждого, нашивка – сжатый кулак на черном фоне – знак чистильщиков – лучших бойцов Убежища при Подольской городской клинической больнице.
Из переговорных мембран тупых противогазных харь доносится хриплое, надсадное дыхание. Круглые линзы «хомяков» и «Нерехт» напоминают пустые провалы глазниц выбеленных от времени черепов, и из-за этого кажется, что по руслу реки идут внезапно ожившие мертвецы. За спину бойцов закинуты снегоступы. Руки в перчатках сжимают оружие – «семьдесят четверки», пару РПК и тупорылые «укороты».
Чистильщики идут быстро, часто переходя на бег, вгрызаясь шипами «ледоходов» – зубастых металлических пластин, примотанных ремнями к бахилам ОЗК, в лёд. В голове каждого бойца свербят мысли: «Быстрее! Еще быстрее! Мы должны успеть догнать эту тварь!»
Ненависть, сдобренная изрядной порцией страха, из-за случившегося минувшей ночью события, когда кто-то неведомый в одиночку вырезал трех бойцов на фишке, прошел через все охранные посты, снял с креста распятого накануне снайпера и забрал его с собой, придаёт чистильщикам сил. Становится топливом, питающим надорванные мышцы и измотанные тела, заставляя преследовать беглецов за гранью человеческих сил.
«Вот только бы каннибалы не объявились, – думают бойцы. – Только их до кучи не хватает!»
Чистильщики озираются по сторонам, стараясь хоть что-то рассмотреть сквозь снег. Они явно не поспевают за своим командиром – рослым широкоплечим бойцом с «Грозой» в руках, идущим впереди группы как хорошо смазанный механизм.
Ледяной ветер, пронзительно завывая, точно насмехаясь над людьми, швыряет комья снега в лица. Валит с ног, заставляя чистильщиков пригибаться и очищать линзы противогазов от налипшего крошева. То и дело слышится сдавленный хрип и мат.
– Быстрее там! Чё вы как дохлые? Жопами шевелите! – повернув голову, бросает на ходу командир. – Эта тварь не могла утащить Тень далеко! Следы от волокуши еще не замело. Если мы поторопимся, то догоним их!
Преследователи ускоряются. Обходят нагромождения ледяных глыб. Внезапно сутулый боец, замыкающий отряд, охает, провалившись ногой в трещину во льду, которую он не заметил под тонким слоем снега.
– Твою-то мать! – шипит чистильщик. Опираясь на РПК, он выдёргивает ногу и пытается сделать шаг. – Бля… – корчась от боли, боец падает на спину, – чтоб тебя!..
Чистильщики останавливаются, берут оружие на изготовку и занимают круговую оборону.
– Митяй! – кричит один из бойцов.
Командир поворачивается, замечает чистильщика, обхватившего ногу руками, глухо матерится и быстрым шагом подходит к группе.
– Вставай, сука! – приказывает Митяй лежащему на снегу человеку.
Чистильщик хрипит:
– Не могу! Нога огнем горит! Наверное, вывихнул или сломал!
– Я сказал, вставай, тварь! – орет Митяй, со всей дури пиная бойца под рёбра. Тот охает, хватается рукой за бок. – Тормоз долбаный! – ярится Митяй. – Нюни как баба распустил! Если из-за тебя мы упустим Тень, – Митяй наставляет «Грозу» на бойца, – я тебя лично урою! Ты понял меня, Горб! Или ты думаешь, мы тебя на себе потащим?!
Боец часто кивает:
– Я дойду, только помогите подняться!
Уловив взгляд Митяя, два бойца бросаются вперёд и, подхватив Горба под мышки, ставят его на ноги. Чистильщик делает шаг, но снова шипит от боли.
Митяй замахивается, но, видимо передумав, рявкает:
– Молчун, Жердь! Остаётесь с этим мудаком! Чините ему ногу, меня не волнует, как вы это сделаете! Шину наложите, промедолом заколите, но чтобы через десять минут он был в строю. Потом догоняете нас. Если он не сможет идти, – Митяй пристально смотрит в расширенные глаза чистильщика, – то приказываю его бросить, нет времени с ним возиться!
Митяй вплотную подходит к Горбу. Смотрит на него испепеляющим взглядом.
– Вечно с тобой какая-то хрень случается! – Митяй хватает бойца за лямку разгрузки, рывком разворачивает его на сто восемьдесят градусов, вытягивает руку, тыча в серо-белую хмарь. – Там наша цель! А ты козёл, только пор…
Митяй не успевает договорить. Сквозь ветер доносится пронзительный свист, затем раздаётся глухой удар и из груди Горба, пробив бронежилет, показывается окровавленный оголовок толстенного арбалетного болта.
Бойцы, не дожидаясь команды, вместе с Митяем, который прикрывается телом чистильщика, валятся в снег, открывают беспорядочный огонь из автоматов и пулеметов. Сочно лязгают затворы. В снег падают дымящиеся гильзы.
– Прекратить пальбу! – орет Митяй. – Во что шмаляете, черти?! Я ни хрена не вижу!
Чистильщики прекращают огонь, озираются по сторонам, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь слепящий снег.
– Митяй, что это было? Что за муйня? – шепотом спрашивает Жердь. – Откуда стреляли?
– Черт его знает! – злится Митяй. – Прилетело по ходу движения! У потрошителей такого оружия нет, значит, стрелял тот, кто снял Тень с креста.
Раздаются несколько тихих голосов:
– Командир, а дальше чего делать-то будем? Ни хрена не видно, а тепловизора нет.
– Бдим! Смотрим на триста шестьдесят. Головы не поднимаем! – цедит Митяй. – Жердь, – приказывает чистильщик, глядя на его АКС-74У, – «огрызок» в сторону, бери пулемёт Горба и прикрываешь меня. Живо!
Боец кивает, откладывает автомат, хватает РПК, ставит его на сошки и, приставив приклад к плечу, берет на прицел русло реки. Остальные чистильщики лежат, прислушиваясь к звукам разыгравшейся бури. Митяй перекатывается. Сделав два оборота, он разворачивает тело Горба поперёк и прячется за ним. Поёрзав, Митяй приминает под собой снег и, просунув ствол «Грозы» под руку трупа, чуть приподнимает её, глядя в образовавшуюся щель как в амбразуру.
«Что это за хрень? Не видно ни зги! – думает Митяй, чувствуя, как кто-то невидимый зло смотрит на него из снежной хмари. – По ходу, теперь мы не охотники, а дичь. Полная жопа!»
Митяй до рези в глазах всматривается вперед, надеясь, хоть что-то рассмотреть сквозь завитки снежных вихрей. На мгновение ему кажется, что где-то впереди промелькнула серая тень – размытое пятно, передвигающееся огромными скачками. Ствол «Грозы» смещается правее, упираясь в пологий скат берега.
– Цель справа! – шипит Митяй. – Жердь, готовсь! Цепь и Сорок Седьмой прикрываете его! Молчун, правый фланг пасёшь, остальные левый и тыл. Ждем! Там на берегу что-то есть!
Проходит тридцать секунд. Минута. Вторая. Третья. Ничего не происходит, только ветер свистит, царапая ледяными когтями маскхалаты. Каждый из бойцов думает: «Что же это за тварь такая, которая не боится нас – чистильщиков, и готова в одиночку противостоять целому отряду? Или… она там не одна?..»
Неизвестность хуже смерти. Даже опытному бойцу невыносимо лежать и ждать, думая о том, что нечто странное, невидимое и опасное, притаилось там – впереди. Нервы чистильщиков натянуты как струна. Глухо стучат девять сердец. Тук. Тук. Тук…
Неожиданно встрепенулся Молчун.
– Опа, – шепчет чистильщик, заметив сгорбленный силуэт, вроде как скользнувший за деревьями метрах в тридцати от него, – это что еще за хрень?
Боец прицеливается, пытаясь унять дрожь в окоченевших руках.
– Видно чего? – шепотом спрашивает Молчуна Цепь – боец, получивший свое погоняло за то, что вместо ремня любит подпоясываться куском тонкой цепи.
Молчун мотает головой.
– Неа, – бурчит чистильщик, – показалось, наверное. Ветер, вона как метёт.
Молчун чуть приподнимает голову, выглядывая из-за куска льда. Секунда, слышится щелчок, свист, и в глазницу человека, пробив череп насквозь, вонзается арбалетная стрела. Молчун, обмякнув, утыкается противогазной харей в снег, который быстро окрашивается алым.
– Сдохни, тварь! – орет Цепь, открывая огонь по береговой линии. К нему присоединяются остальные чистильщики, щедро поливая свинцом стволы деревьев и одинокие кусты. Пули, впиваясь в берег, выбивают фонтанчики снега. Только Митяй, не обращая внимания на пальбу, глухо сопя, внимательно наблюдает за обстановкой, лихорадочно соображая, сколько врагов их окружило.
– Там! Оно там, позади нас! – истошно орет один из бойцов, указывая рукой на русло реки. – Я видел его!
– Я отстрелялся! – кричит Жердь.
– Жердь! Держишь тыл! – приказывает Митяй. – Сорок Седьмой с ним! Остальные, фланги!
Боец берёт пулемёт, отползает назад. Мозг выстреливает команды: «Быстрее! Еще быстрее!».
Щелчок. Смена магазина на новый. Замёрзшие пальцы не слушаются. Лязгает затвор. Жердь водит стволом РПК из стороны в сторону, выискивая цель.
«Давай, выходи, тварь, – думает чистильщик, не осознавая, что за ним внимательно наблюдают, – мне есть чем угостить тебя!»
Ствол пулемета, как живое существо, шарит черным зрачком в пространстве.
Неожиданно слева раздаётся свист и в бок бойца вонзается толстый, сделанный из арматуры болт. Жердь дёргается, хрипит, сгибается, и инстинктивно давит на спусковой крючок РПК, вбивая пули в лежащего рядом Сорок Седьмого.
На секунду над рекой повисает пронзительный человеческий крик, но его забивает грохот пулемета. Пули рвут тело уже мертвого бойца, выбивая кровавые фонтанчики из спины, пока подползший Митяй, выстрелив в голову Жерди, не прекращает его агонию.
– Сколько их?! Что это за твари?! – кричат чистильщики, паля во все стороны.
– Надо отходить!
– Нас всех здесь положат!
– Харэ глотки драть! – осекает бойцов Митяй. – Лежать всем! Круговая оборона!
Бойцы подчиняются, меняют пустые магазины, щелкают затворами. Ждут. Молятся. Надеются. Верят…
Ветер усиливается. Не даёт поднять головы, рвёт маскхалаты, заметает чистильщиков снегом. К Митяю подползает Цепь.
– Командир, чего мы дальше делать-то будем? Нас как в тире кладут!
Митяй молчит, пытаясь взвесить на одной чаше весов приказ Колесникова – любой ценой догнать Тень, ненависть к снайперу, которого он собственноручно распял, а на другой – желание жить. Чувство самосохранения перевешивает.
Митяй громко, так чтобы его смог услышать спаситель (или спасители?) Тени, орет:
– Мы отходим и возвращаемся в Убежище!
Чистильщики поворачивают головы. Митяй видит удивленные глаза Цепи.
– А чего мы Бате скажем?! – повышает голос боец. – Он же нас за неисполнение приказа на лоскуты порежет!
Митяй смотрит на окоченевшие трупы товарищей, почерневший от крови снег и точно харкает:
– Правду, как ни странно, она нас спасет. Тела заберём с собой!
– Как?! – горячится Цепь. – Мы высунемся и сдохнем!
Митяй сопит, затем, чувствуя на себе чей-то пристальный взгляд, кричит:
– Слышь! Кто бы ты ни был, мы уходим! Мы не будем вас преследовать! Только позволь нам забрать тела, чтобы похоронить по-человечески!
Митяй опускает оружие. На секунду задумавшись, боец медленно, явно пересиливая себя, поднимается. Не обращая внимания на предупреждающие возгласы, чистильщик вглядывается в серую хмарь, словно пытаясь увидеть в ней арбалетчика.
Митяй не подозревает, что стрелок, стоя метрах в сорока от него и обладая способностью видеть тепловое излучение живых существ, держит его на прицеле, целясь в голову из огромного, неподъемного для обычного человека арбалета.
Сердце Митяя глухо стучит в груди, взламывает ребра, а внутренний голос тем временем вопит: «Ложись, идиот! Спрячься, если хочешь жить! Ты сдохнешь!»
Митяй матерится на себя, затыкая рот трусливой сущности, и чувствует, как страх уступает место азарту. Каратель вслушивается в шум ветра, стараясь уловить хоть один подозрительный звук. Палец пляшет на спусковом крючке.
«Ну, тварь! – думает Митяй. – Покажи себя! Что же ты такое?!»
Чистильщику хочется вскинуть «Грозу» и шмальнуть из подствольника осколочным «подкидышем». Ветер бьёт в спину человека, пригибает к насту. Ярость уступает место холодному расчету. Митяй кричит:
– Я знаю, что ты смотришь на меня! Мы договорились, или как?
Если бы Митяй обладал таким же острым слухом, как мутант, то он мог бы услышать, что стрелок, опустив арбалет, едва слышно произносит:
– Повезло тебе сегодня, тварь человеческая! Живи пока. Ты еще встретишься с Тенью.
Мутант, накинув на голову капюшон накидки, ведет окровавленной пятерней по котомке, переброшенной через плечо, из которой раздается тихое ворчание.
– Ведь так, Лад? – спрашивает стрелок у сидящего в ней существа.
Из котомки доносится сопение и сдавленный вздох, перемежающийся невнятным бормотанием.
– Согласен, так и сделаем, – мутант, не сводя взгляда с озирающегося по сторонам Митяя, пятится, затем резко, огромным скачком отпрыгивает в сторону и точно растворяется в снежном вихре…

Часть первая
Помни

Глава 1
Хлыщ

Подольск. Убежище. За несколько часов до погони 

– Игорь Владимирович! – дверь в бокс начальника Убежища распахивается и в помещение, отшвырнув отчаянно жестикулирующего глухонемого парня – прислужку Колесникова, врывается начальник СБ. – Да отстань ты, урод! – орет Арсеньев, захлопывая дверь перед носом Игоря. – Не до тебя сейчас! Игорь Владимирович! – продолжает эсбешник, пытаясь дрожащими руками закрыть засов, – Тень пропал! – Дмитрий, наконец, щелкает задвижкой, поворачивает голову, смотрит на Колесникова и выпаливает: – Кто-то снял его с креста!
Батя, опершись на пудовый кулак, с трудом приподнимается с кушетки. Проведя рукой по лысой голове, Колесников усиленно растирает пальцами заспанные глаза.
– Чего? – выдавливает Батя.
– Да Тень, мать его, исчез! – горячится Арсеньев. – Еще троих на фишке кто-то грохнул. Хлыщ чего-то видел и…
– Давай по порядку! – рявкает Колесников, обрывая эсбешника. – Садись, не маячь и рассказывай, что с Тенью? Кто погиб?
– Да, я и говорю, – тараторит Дмитрий, опускаясь на табурет. – Тень кто-то снял с креста, убил Витька, Хвата и Дыма. Хлыщ только выжил, и то непонятно как, мутно всё.
Колесников хмурится, на скулах играют желваки. Чувствуется, что Батя хочет выматериться, но он лишь тихо спрашивает:
– Так что, Тень выжил, после того как мы его распяли, и его кто-то спас? Кто об этом знает?
Эсбешник теряется.
– Да… в общем, никто, – тянет Дмитрий, – я, Митяй, несколько чистильщиков, еще пара бойцов, которые на герме стоят, могли чего-то услышать. Я сразу к тебе побежал.
– Смотри, чтобы они держали язык за зубами, – цедит Колесников, поднимаясь с кушетки, – а то я им лично языки поотрываю, а с тебя спрошу! Нам только разговоров всяких не хватало! Того и гляди, святоша наш, малахольный этот, Тень в мученики, как Христа, запишет. Кто его спас?
Эсбешник силится открыть рот. В этот момент из-за двери доносится шум возни, слышатся громкие голоса. Раздается стук. Дмитрий, уловив взгляд Колесникова, срывается со стула и отпирает засов. Дверь распахивается и на пороге застывает дюжий боец, держащий впереди себя мужчину лет пятидесяти, с накинутой на шею удавкой и лицом, залитым кровью.
– А, Митяй! Заходи! – Колесников машет рукой. – И падлу эту заводи!
Митяй вталкивает Хлыща в бокс. Снимает с его шеи удавку и, коротко размахнувшись, резко бьёт разведчика кулаком в правый бок.
Хлыщ охает и валится на пол.
– Вставай, тварь! – орет Митяй, пиная стонущего бойца в живот. – Нечего здесь разлёживаться!
– Оставь его! – приказывает Колесников. – А то говорить не сможет. Башку ты ему разфигачил?
– Нет, – мотает головой Митяй, закрывая дверь в бокс, – таким на «фишке» нашли. Дежурный услышал снаружи выстрел, сообщил, а мы решили проверить, что да как. Вышли, Тени на кресте нет, только огромные следы рядом, точно топтался кто-то. Двинули на точку, там ребята, как раз за больничной площадью должны были следить, а там три трупа – Дыму и Хвату горло от уха до уха перерезали, Витьку в глаз выстрелили, а Хлыщ с разбитой головой валяется, вроде как без сознания. Мы его растолкали, а он туфту нам какую-то вгоняет, про мутанта огромного, который всех убил.
– Мутанта? – удивляется Колесников. – Что ещё за мутант?
– Да хрен его знает! – выпаливает Митяй. – Я вот что думаю, пока мы тут разговариваем, Тень кто-то по поверхности тащит. Время работает против нас. Вы пока Хлыща допросите, а я ребят подниму и в погоню двину, а то… – уловив грозный взгляд Бати, чистильщик затыкается на полуслове.
– Торопишься куда? – спрашивает Колесников. – Или может быть, мозги застудил?! – Батя повышает голос. – Чего жопу рвать, в бурю идти, без плана, без подробностей! А если там отряд каннибалов ошивается?! Или, ещё какая хрень? Чего делать будете, а? Сколько бойцов надо, оружие какое брать? На рожон лезть, нахрапом, как ты любишь, в силах тяжких? Эээ… нет, сначала прощупать надо, продумать всё, а потом по уму действовать! Забыл, чему я тебя учил? Тень пропал, а ребят кто-то убил – это факт, а кто это сделал, мы не знаем! Отсюда и плясать будем. А Тень никуда не денется. Поймём, кто его спас, будем знать, как действовать.
– Так я и говорю, – вворачивает Митяй, – мутант-то один, что, мы с ним не справимся?
– Пусть Хлыщ сам расскажет, что было! – рявкает Колесников. – А я послушаю.
Митяй резко поднимает валяющегося на полу Хлыща, швыряет его на стул, стоящий в углу. Разведчик утирает кровь с лица, зло смотрит по сторонам, переводя взгляд с Бати на эсбешника, затем снова на Митяя.
– Чего зыришь как сыч? – Колесников, уперев кулак в столешницу, хмурится. – Говори, давай!
– А чего рассказывать? – Хлыщ исподлобья смотрит на Батю. – Митяй уже всё изложил.
– Правду! – рявкает Колесников. – Что было, чего не было. Ты же в друзьях у Тени числился. С чего нам тебе на слово верить? А чтобы ты вспоминал быстрее, запомни, – Батя сверлит глазами разведчика, – от того, поверю я тебе или нет, зависит, доживешь ли ты до утра. Усёк?
Хлыщ кивает.
– Да понял я, – разведчик растирает шею с багровым следом от удавки, понимая, что ему придется пройти по лезвию бритвы. – Мы с Витьком на Краснухе, на точке моей сидели, с дальняков шли, нас буря накрыла, – быстро начинает Хлыщ, – вот мы и решили её переждать, прежде чем домой возвращаться.
Разведчик, ловя на себе внимательные взгляды, продолжает:
– Пока сидели, Витька увидел в окно чего-то или кого-то, пальнул из автомата, целую очередь выпустил, а в ответ арбалетный болт прилетел. Прямо в раму засандалило.
– Стрела? – удивляется Митяй. – Вы чё, грибов там с Витьком на пару пережрали?! Может быть, ещё и эльфов с гномами видели?
Хлыщ сжимает кулаки, поворачивает голову, смотрит на Митяя.
– Если ты такой умный, то сходи сам и проверь, – цедит разведчик, – болт до сих пор там валяется и гильзами всё засыпано.
– Ах ты, сука! – Митяй подрывается с места и замахивается.
– Остынь! – останавливает его Колесников. – Не время сейчас морды курочить! Успеешь ещё!
Митяй нехотя подчиняется. Возвращается на место, едва слышно бросая на ходу:
– Я с тобой опосля потолкую, а то, смотрю, ты слишком борзый стал.
Хлыщ пропускает слова чистильщика мимо ушей, открывает рот, но его опережает эсбешник.
– Стрела говоришь, там, на точке осталась? – вкрадчиво спрашивает Дмитрий.
Хлыщ, хорошо зная повадки эсбешника и понимая, что его будут ловить на деталях, кивает.
– Да, там, я её из рамы выдернул и на пол бросил.
– А что за стрела, опиши её, – продолжает Дмитрий, поймав одобряющий взгляд Колесникова.
– Огромная такая, – не моргая отвечает Хлыщ, – тяжелая очень, сделана из толстого арматурного прута. Даже не представляю, каких размеров должен быть арбалет, чтобы выстрелить такой хренью, а тем более стрелок, явно – не человек.
Видя, что его внимательно слушают, разведчик продолжает:
– Мы с Витьком, как отстрелялись, на улицу из дома выбежали, а твари и след простыл, только следы огромные, словно кто-то длинными скачками передвигался. Мы по направлению поняли, что тварь рванула по проспекту Ленина к Убежищу. Двинули вслед за ней, чтобы ребят на фишке предупредить. Только в квартиру зашли, как что-то огромное дверь снесло и ворвалось вслед за нами. Ребята и пикнуть не успели. Меня сразу долбанули по голове и с силой швырнули об стену, толком не разглядел, кто это был. Хрень какая-то, похоже на человека, только гораздо больше. А что было дальше, я не знаю, очнулся, когда Митяй с бойцами на фишку зашел, а рядом три трупа. Дальше вы знаете.
Хлыщ тяжело дышит, глядя в глаза Колесникова, понимая, что от того, насколько его враньё было похоже на правду, зависит его жизнь. В боксе повисает звенящая тишина.
– Так ты толком не знаешь, кто снял Тень с креста? – после продолжительной паузы спрашивает Батя. – Ничего не видел, ничего не слышал, типа, провалялся без сознания, да?
– Верно, – отвечает Хлыщ, машинально ощупывая кровоточащий затылок, который он сам разбил об стену, после того как выстрелил Витьке в глаз.
– Ну-ну, – продолжает Батя, – очень удобно под шланга косить, только со мной этот номер не пройдёт! – По голосу чувствуется, что Колесников выходит из себя. – Почему у Хвата и Дыма горло перерезано, а Витька пристрелили, а?! Как ты это объяснишь?! А может быть, ты башку себе специально разбил, чтобы подозрение отвести? Или ты думаешь, за прежние заслуги, тебе скидка полагается? Я вот пока не знаю, что не так, но веры тебе нет. Митяй! – Батя поворачивает голову. – Освежи ему память, а то он нам туфту гонит, как пацанам по ушам ездит! А ты, Арсеньев, придержи его, чтобы он лишний раз на полу не валялся, и так в кровище уже всё измазано.
Эсбешник подходит к Хлыщу и резко, с хрустом, со знанием дела, заводит ему руки за спинку стула.
Хлыщ скрипит зубами, мотает головой.
– Сиди тихо, не дёргайся, – шипит ему на ухо Арсеньев, – или пальцы поломаю.
Тем временем Митяй, ухмыляясь, потирая костяшки, смотрит в глаза Хлыща.
– Ну что, заяц, добегался? – спрашивает чистильщик. – Выбирай, зубы или переносица?
– Чего? – переспрашивает Хлыщ.
В ответ Митяй с размаху бьёт мужика в челюсть. Голова Хлыща резко дёргается. Слышится хруст, стон и мат.
– Минус один, – смеётся чистильщик, видя, что Хлыщ сплёвывает на пол выбитый зуб.
– Тише ты, слоняра, – шипит эсбешник, – я чуть с ним не скопытился!
– А ты держи его крепче! Это тебе не бабу мацать! – ярится Митяй. – Что, падла, вспомнил, как всё на самом деле было? – чистильщик пристально смотрит на Хлыща. – Сколько тварей пришло? Одна, две, три? Может целый отряд?
– Я уже всё рассказал, – еле ворочая языком, отвечает Хлыщ.
Митяй смотрит на Колесникова, тот кивает.
Бах!
Второй удар прилетает слева. Хлыщ стонет. Поворачивает залитое кровью лицо, смотрит на чистильщика.
– Вспомнил? – спрашивает Митяй.
Разведчик плюёт на пол, мотает головой и шепчет:
– На хер пошел.
Глаза чистильщика наливаются кровью. На шее бугрятся узлы вен. Митяй, почти не размахиваясь, тычком бьёт Хлыща ладонью в нос.
Хрясть!
На пол льётся кровь.
– Митяй, чтоб тебя! – орёт Батя. – Я же сказал!
– Ничего, отмоют! – бросает чистильщик через плечо. – А эту суку я расколю!
Митяй достает из-за пояса тесак.
– Давай мне его руку! – обращается чистильщик к Арсеньеву.
– Зачем? – спрашивает эсбешник.
– Увидишь, – Митяй лыбится, смотрит в глаза Хлыща, который уже понял, что его ждёт дальше, – ты мне всё расскажешь, ведь так?
Разведчик молчит, исподлобья глядя на Митяя.
– На, хватай! – эсбешник вытягивает левую руку Хлыща.
Митяй ловко накидывает петлю из снятого ремня на запястье разведчика, затягивает её и, подвинув ногой табурет, приматывает руку Хлыща к ножке.
– Ладонь вниз, на сиденье, пальцы растопырить! – приказывает Митяй. – Не дергайся, а то промахнусь ещё!
– Митяй, – цедит Колесников, – без фанатизма там!
– Не в первой! – отвечает чистильщик. – Жить будет.
Хлыщ с ненавистью смотрит Митяю в глаза. Сопит.
– Ну, что, скажешь нам правду? – спрашивает Митяй.
– Я уже всё рассказал! – шипит разведчик.
– Смелый типа, да? – лыбится Митяй. – Сейчас мы проверим, так ли это на самом деле. Помнишь, как в «краба» играть?
Перед глазами Хлыща возникает картина допроса мародёра, пойманного как-то чистильщиками на окраине города. Чтобы выпытать информацию о тайниках, Митяй тогда отрезал мужику шесть пальцев – по три на каждой руке. Оставив только большой и указательный – отсюда и название пытки – «краб» или «клешня».
Хлыща бьёт частая дрожь. На лбу выступает испарина. Одна его часть испуганно вопит, что нужно во всём признаться, и будь что будет, а другая нашёптывает, что теперь, точно надо идти до конца, а на кону стоят пальцы против жизни. Главное – выдержать, и не расколоться, тогда есть шанс, что его не пристрелят как сообщника Тени, а покалечив, отпустят. Вопрос лишь в том, сколько пальцев отрежет Митяй, прежде чем Батя поверит, что Хлыщ говорит правду…
– Ну, чего молчишь? – Митяй тычет кулаком в бок разведчика. – Обосрался уже?
В ответ Хлыщ харкает кровью на пол и, видя, как тускло блестит лезвие в свете маломощной лампы, закусывает ворот куртки.
– Чё, в герои решил записаться? – лыбится Митяй. – Только Тень спасибо за это не скажет! Что тебе с этого?
– Ты не поймёшь, – глухо отвечает Хлыщ, бубня в ворот, и добавляет: – Мразь!
В боксе повисает звенящая тишина. Слышно, как где-то в отдалении капает вода. Митяй лыбится, упирает острие ножа под тупым углом в сиденье табурета, притягивает ладонь упирающегося Хлыща так, чтобы под лезвием оказался мизинец разведчика. Резкое движение рукой вниз. Слышится стук. Широкое лезвие отсекает палец и врубается в дерево. На пол брызжет кровь. Бокс заполняет приглушённый стон Хлыща.
– Видишь? – спрашивает Митяй, размахивая отрезанным мизинцем перед лицом разведчика. – Это только начало! Ты же помнишь правила игры. Я задаю вопросы, а ты отвечаешь. За каждый, как мне кажется, неправильный ответ, я отрезаю тебе по пальцу. Договорились?
– Я уже всё рассказал! – кричит Хлыщ, выпустив ворот. – Хоть все отрежь, мне нечего рассказать!
Митяй смотрит на Батю. Тот кивает головой. Чистильщик улыбается. Снова ставит нож вертикально, образуя рычаг, и подводит к лезвию безымянный палец Хлыща.
– Готов? – Митяй вопросительно смотрит разведчику в глаза.
Хлыщ мотает головой, шёпотом повторяя:
– Господи помоги! Господи, если ты слышишь, помоги мне!
– Не надрывайся, – говорит Митяй, – он не услышит тебя. Я здесь твой бог! Меня проси! – изо рта Митяя брызжет слюна. – Ты убил Витьку?
Хлыщ мотает головой. Щёлк. Второй палец падает на пол. Разведчик вопит от боли.
– Бляяя!.. Я же уже сказал, что его убила та тварь!
– Так ты вроде говорил, что толком не видел? – вмешивается в разговор эсбешник. – А теперь, уверен?
– А кто ещё? – кричит Хлыщ. – Сами подумайте!
– Мы не хотим тебя убивать, или калечить, – говорит Колесников, – нам просто нужна информация. Кто забрал Тень? Сколько их? Оружие? Только арбалет? Огнестрел есть? Что это за твари, или тварь? Даже если ты убил Витька – этого недоноска, мне всё равно, только скажи правду, кто и куда утащил Тень?
– Мне что, от балды выдумать надо! – не унимается Хлыщ. – Сказал же, что-то большое. Один вроде был. Никогда такого не видел. Стрелял в нас из арбалета. Про то, что Тень вернулся, и его распяли, вы же рассказали. Откуда мне знать, куда его потом забрали? Может быть, каннибалы на жратву!
Батя смотрит на Митяя, затем кивает. Чистильщик, сильнее закрутив ременную петлю, чтобы уменьшить кровопотерю разведчика, прижимает средний палец Хлыща лезвием к сиденью табурета и, пригнувшись, говорит:
– В этот раз я буду резать медленно, так, чтобы ты почувствовал. Если мозги у тебя ещё варят, ты расскажешь нам всё. Даже стрелять потом сможешь, если я за правую руку не возьмусь.
– Да… пошёл… ты! – храбрится Хлыщ. – Хоть шпатель из руки сделай! Я тебя потом достану! Ходи и оглядывайся! Сам подохну, а тебя, суку, заберу!
Митяй смеётся.
– Ну-ну, болтать ты мастер, а как за слова ответить, сможешь?
Нож надрезает кожу. Хлыщ стонет. Его бьёт мелкая дрожь. По губам течет кровь. Митяй медленно водит лезвием как пилой.
– Сдохнешь тварюга! – орёт разведчик. – Все равно сдохнешь! Ааа…
Кажется, что даже сквозь надрывный крик Хлыща слышно, как сталь, скрипя, елозит по кости.
– Ну? – спрашивает чистильщик. – У тебя ещё есть шанс отделаться только тремя пальцами.
Хлыщ смотрит затуманенным взглядом на Митяя, затем на Колесникова, и снова на Митяя.
– Я всё вам рассказал, – хрипит разведчик, – пока вы тут возитесь, Тень упустите.
Митяй лыбится.
– Ну что, падла, ты сам так решил!
Чистильщик наваливается на рукоятку ножа.
– Су…а… ка!.. – вопит Хлыщ, брызгая слюной. – Сдох… ни!..
Разведчика выкручивает судорога. Сухожилия натягиваются как стальные тросы.
Митяй смеясь отсекает разведчику третий палец, и уже готовится перекинуть ременную петлю на правую руку Хлыща, как слышится окрик Бати:
– Харэ!
Чистильщик поворачивает голову.
– Уверен?
– Мне что, тебе дважды повторять! – взрывается Колесников. – Отпусти его! Только пусть руку в пакет засунет, а то мне весь блок кровью зальёт!
– А где я его возьму? – злится Митяй.
– На, держи, – Батя, порывшись в ящике стола, протягивает чистильщику целлофановый пакет, – всё за тебя делать надо, – бурчит Колесников.
– Засовывай! – приказывает Митяй, нехотя скидывая ременную петлю с руки разведчика.
Хлыщ, часто дрожа, белый как мел, подчиняется и засовывает посиневшую ладонь с обрубками пальцев в пакет.
– На! Перетяни его! – Батя кидает Митяю моток скотча. – Только потуже! Кровища будет меньше идти!
– Что я, санитар, в дерьме возиться?! – взрывается Митяй. Но уловив суровый взгляд Колесникова, чистильщик нехотя начинает разматывать скотч. Оторвав полоску, каратель наматывает ленту вокруг запястья Хлыща.
– Не думай, падла, что легко отделался, – шипит чистильщик, глядя разведчику в глаза, – мы ещё после с тобой потолкуем!
– Митяй! – рявкает Колесников. – Будь добр, заткнись! Надоел уже. – Ты! – обращается Батя к Хлыщу. – Дуй в медблок, сам дойдёшь?
Хлыщ, прислонившись к стене, чуть кивает.
– Хлебни! – Батя, встав из-за стола, открутив крышку, протягивает разведчику флягу. – Из личных запасов.
Разведчик вытягивает правую руку. Берёт фляжку и жадно припадает к горлышку.
– Будя тебе! – кривится Колесников. – А то всё вылакаешь!
Батя отбирает у Хлыща фляжку.
– Дойдёшь до медблока, буди, кто там сегодня дежурит, пусть тебя как следует чинят. Если будут ерепениться, сошлись на меня. Так и передай, мол я приказал, чтобы тебя обезболили, зашили, а потом «марок» отсыпали, как оклемаешься приходи, перетрём, что с тобой дальше делать будем.
Арсеньев и Митяй недоумённо смотрят на Колесникова.
– Чё встал? – Батя глядит на Хлыща. – Бегом я сказал! И мусор за собой забери! – Батя выразительно смотрит на отрезанные пальцы, валяющиеся на полу. – Теперь отмывать всё придется, устроили тут скотобойню!
Хлыщ, хорошо зная переменчивый характер Бати, не заставляет просить себя дважды. Разведчик опускается на карачки, подбирает пальцы, засовывает их в карман. С трудом встаёт и, щёлкнув задвижкой, шатаясь, выходит из бокса.
Дождавшись, когда дверь за Хлыщом закроется, Митяй, открыв рот, силится что-то спросить, но его опережает эсбешник.
– Хитро! – говорит Арсеньев, задвигая засов. – Хороший-плохой полицейский?
– Учи вас, дураков, – ворчит Колесников.
– Так ты что, поверил ему? – орёт Митяй. – Поверил этому козлу?! Он же у Тени в друганах, так он нам правду и сказал!
Колесников устало смотрит на чистильщика.
– Здоровый ты, а мозгов нет. Поверил, не поверил, ширше смотреть надо. Ну, отрежешь ты ему все пальцы, а дальше что? Хлыщ, он хоть и выглядит как домовой, а стержень имеет. Тень он нам не сдаст и, похоже, то, что он нам рассказал, от правды ушло недалеко. Сколько мы на допрос времени потратили? Минут пятнадцать-двадцать, не больше, зато я всё узнал.
– И как ты это определил? – удивляется Митяй.
Батя натянуто улыбается.
– Хлыщ в показаниях не путался, даже когда ему боль разум застила. Признаю, что он мог заранее придумать, что говорить, но будь я на его месте, чтобы лишку не сболтнуть, или чтобы в деталях расхождений не было, врал бы как можно ближе к истине, выдумав только что-нибудь по мелочи. Мутант был один. Это – факт. Действовал без прикрытия, без пособников, огнестрела и зачем-то утащил Сухова. Это всё, что нам надо знать на данный момент.
– А зачем Хлыщ Витьку убил? – спрашивает эсбешник. – Увидел пацан чего?
– По части догадок – ты у нас мастер, а я по-простому, как учили смотрю, – отвечает Батя. – Убил, значит так надо, не велика потеря. Не о том думать надо. Так, – Колесников растирает виски, – у меня уже голова от вас разболелась, – Батя поднимает усталые глаза, – теперь надо действовать быстро. – Колесников вперивается в чистильщика: – Митяй, собирай своих бойцов. Человек десять, не больше, этого достаточно. И то, на случай, если потрошители появятся. Идёте налегке. Из оружия – только самое необходимое. Ничего тяжелого. Жратву. Воду. Только минимум. Час форы мы уже им дали, но если вы «первачом» закинетесь, а идти будете быстро, то догоните Тень. Даже если его забрал сильный мутант, не по воздуху же он летит. Тень сейчас не ходок. Значит, его тащат на волокушах. А это времени требует. Идите по руслу Пахры. Тень догнать любой ценой, но брать живым. Его спасителя по обстановке. Всё понял? – Колесников пристально глядит на Митяя.
– Пару РПК точно возьму, – цедит чистильщик, – а то, как голые двинем.
– Не более! – приказывает Батя. – Не вздумай ПКМ брать или АГС. Ваш единственный шанс – скорость! Пошёл!
Митяй недовольно ворчит, открывает было рот, но в итоге машет рукой и быстрым шагом выходит из бокса.
– Так, теперь ты, – Колесников смотрит на Арсеньева, – берёшь пару ребят и мухой дуешь на фишку Хлыща. Посмотрите, что там. Обстановку разведай. Стрелу найди. Одним словом, всё, что можно со словами Хлыща сопоставить и, если что, подцепить его. Не мне тебе рассказывать.
– Умно придумал, – хмыкает эсбешник, – хочешь потом предъяву ему кинуть?
– Ничего пока не хочу, – зевая, отвечает Колесников, – по фактам будем действовать. Чего гадать? Ты ступай, день у нас долгий будет, скоро рассвет, а я посплю пару-другую часиков пока. Как Митяй вернётся, буди меня, или, если узнаешь чего нового.
– Чего-то ты кисло настроен, – замечает Арсеньев, – думаешь, не догонят его?
– Думай, не думай, – начинает Батя, – знаешь, как раньше говорили? Хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах.
Эсбешник пытается рассмеяться, но, видя злой взгляд Колесникова, не решается.
– Ты мне как на духу скажи, – Батя кладёт руку на плечо Арсеньева, так, что тот пригибается, – юродивый наш чего говорит, этот святоша деланный! Всё воет, что мы Тень распяли?
Дмитрий облизывает пересохшие губы. Думая, как бы не вызвать гнев Бати, эсбешник тянет:
– Да… Сидит у себя в боксе со своими маразматиками, всё одно талдычит – грех мы совершили, а бог всё видит.
– И только? – спрашивает Колесников. Дмитрий чувствует, как плечо сжимают сильные пальцы.
– Ты же сам всё знаешь, – отвечает Арсеньев, – но, как мы и договаривались, я слежу за ним.
– Следи! – выпаливает Батя. – Как надо следи! Нам его тоже прищучить надо, страх он потерял, выше нас себя ставит!
Эсбешник кивает и замечает, что у Колесникова заметно дрожат пальцы.
– Ну, я пойду? – спрашивает Дмитрий.
– Иди, – отвечает Колесников, вперясь в одну точку. – Игорьку объясни, чтобы не беспокоил меня, и наблюдай за всеми, а с Хлыщом мы ещё потолкуем, помяни моё слово. Затаил он против нас что-то, нутром чую. На особый контроль его, но чтобы не догадался. По тихой так. Оружие пусть будет, но далеко его не отпускать, и только по району чтобы, под присмотром!
– Понял, – Арсеньев встаёт.
«Опять он, что ли, «марок» перебрал, – думает Дмитрий, – накатило?»
Стараясь не смотреть Бате в глаза, эсбешник выходит из бокса. Вслед ему грохает дверь и резко щёлкает задвижка.
Убедившись, по звуку шагов, что Арсеньев ушёл, Колесников валится на кушетку. Смотрит в потолок, изучая трещины, которые он смог бы нарисовать с закрытыми глазами. Думает.
«Где я, что упустил? Как так вышло? Почему Тень выжил? Или… – Батя сам дивится этой мысли, – ему кто помогает, там?..»
Колесников вперивается в одну точку на потолке. Он мысленно пытается раздвинуть бетон, вырваться из тесного склепа, воспарить над землёй и увидеть Подольск – этот город проклятых.
Батя закрывает глаза. Он сам не замечает, как проваливается в липкое марево страшных воспоминаний…

Глава 2
Грехи отцов

Убежище. Семнадцать лет назад 

По коридору, перепрыгивая через спящих на полу людей, бежит лысый запыхавшийся мужчина лет тридцати – тридцати пяти, в замызганном и застиранном до серого цвета халате, который обычно носят медики.
Вслед ему раздаются мат и отборная брань:
– Куда ты прёшь, мудила!
– Какого лешего!
К хору мужских голосов добавляется визгливый женский:
– Чтоб тебя! Ни днём, ни ночью покоя от вас нет!
– Да пошла ты на хер! – бросает Хирург, пиная не в меру ретивую бабу, схватившую его за ногу. – Зенки лучше протри, сука! Только приди ко мне, когда животом маяться будешь!
– Да чего уж там, это я спросонья! – охнув, испуганно тянет женщина, быстро разжимая пальцы. – Извини, не разобрала!
Хирург, бросив гневный взгляд на разглядевших его, а теперь усиленно притворяющихся, что они дрыхнут, укрываемых, проходит ещё несколько шагов, поворачивает за угол и застывает перед металлической дверью в бокс. Медик неуверенно топчется на месте, наконец, решается, поднимает руку и тихо стучит.
– Эльза… – почему-то шепчет Хирург. – Это я… Саныч…
За дверью слышится тяжкий вздох, шорох, раздаются шаги, щелкает задвижка и в чуть приоткрытой щели показывается недовольное лицо женщины. Отбросив со лба прядь черных, но с уже заметной проседью волос, Эльза выпаливает:
– Чего тебе!
Хирург, стараясь не подать вида, что он смутился, хорошо зная, что об Эльзе, не иначе как о ведьме, способной проклясть любого, за глаза не говорит, продолжает:
– Батя сказал, чтобы ты пришла и помогла нам. Катька рожает.
– И… что?.. – тянет Эльза. – Я вам зачем? Сами не справитесь?
– Ну… так… – мнётся Хирург, – ты же говорила тогда, что… хмм… – медик пытается подобрать слова, – в общем, давай, идём…
Дверь открывается. В колких синих глазах Эльзы отражается тусклый свет ламп-сороковок. Саныч почти физически ощущает, как его ощупывают, точно заглядывают в душу, выворачивая наизнанку нутро.
– Это Катькина кровь на тебе? – женщина тычет пальцем в халат, на котором виднеются свежие бурые пятна.
– Да, – нехотя отвечает Хирург.
– Реально всё так хреново? – Эльза щурится, глядя прямо в глаза медика.
– А ты приди, и сама посмотри! – горячится, теряя терпение, Саныч. – Мы её в третий – резервный медблок положили, где обычно бойцов латаем, чтобы внимание не привлекать, а ты у нас за акушерку числишься! Или мне Бате передать, что ты, мягко говоря, проигнорировала его просьбу? – Хирург делает ударение на последнем слове. – Думаешь, он обрадуется? Вы и так с ним как кошка с собакой! Не усугубляй своего положения!
– Не как кошка с собакой, а на ножах, – бурчит женщина, потирая ладонь, на которой виднеется алый рубец от недавно зажившего шрама. – Идём, а то ты глотку драть горазд! Перебудишь всех.
Хирург кивает и, повернувшись, быстрым шагом уходит прочь по коридору.
– Вот и свершилось, – шепчет Эльза, сверля взглядом спину медика, – всё как я и предсказывала…
В женщине точно борются две сущности. Одна, толкая в спину, вопит: «Помоги Катьке!», а вторая точно держит когтистыми пальцами за подол накидки, нашёптывая: «Пусть эта подстилка сдохнет! Эта тварь вынашивает ублюдка Колесникова, а ты хочешь её спасти?! Кем ты тогда будешь?»
Эльза с полминуты думает, затем плюёт на пол, на несколько секунд исчезает в полумраке бокса. Вскоре она выходит оттуда с переброшенной через плечо объёмной сумкой, в которой что-то побрякивает с металлическим звуком.

* * *

Убежище. Третий медблок. Пять минут спустя 

– А… пришла, ну заходи, – устало говорит Колесников Эльзе, застывшей на пороге хирургического отделения.
– Началось? – спрашивает женщина, глядя в сторону лежащей на кушетке и едва слышно стонущей девушки, накрытой покрывалом, под которым угадывается огромный живот. Разительным контрастом с измождённым осунувшимся лицом и лихорадочно блестящими глазами смотрятся размётанные по подушке густые тёмные волосы – неслыханная роскошь в мире после.
– А чего, не видно, что ли?! – злится Батя, нарочито оправляя кобуру с пистолетом.
– А где все? – интересуется женщина, озираясь по сторонам. – Пусто здесь чего-то.
– А нам публика ни к чему, – отвечает Колесников, – или ты думаешь, я на роды всех созову? Саныча и тебя хватит.
– Опять ты мне врёшь! – неожиданно выпаливает Эльза, проходя вперёд. – Ты просто боишься, что все увидят, как…
– Заткнись тварь! – рявкает Батя так, что Саныч, копошащийся возле столика с хирургическими инструментами, от неожиданности впечатывается в стену.
Подорвавшись с места, Колесников подбегает к Эльзе.
– Молчи, дура! Если ты ещё хоть слово вякнешь!
Батя заносит руку над женщиной.
– Ну, ударь меня! – Эльза с вызовом смотрит в глаза Колесникова. – А ещё лучше порежь, как в тот раз! Ну, чего ждёшь, кишка тонка? Или боишься сдохнуть без меня! Или выбрось на поверхность, как ты поступаешь со всеми, кого вы называете выродками! Они больше люди, чем вы!
В боксе повисает звенящая тишина, которую нарушает прерывистое дыхание роженицы.
– Игорь… – слышится тихий голос девушки, – оставь её, мне больно… Он словно рвёт меня изнутри…
Батя оборачивается. Смотрит на Катю, затем опускает руку и неожиданно говорит Эльзе:
– Спаси их! Слышишь, спаси! Я знаю, ты можешь! Проси, что хочешь, только пусть они живут!
Женщина кивает. Обходит Колесникова. Подходит к девушке и, чуть отдёрнув лёгкое покрывало, присаживается рядом с ней.
Катя силится что-то сказать, но Эльза прикладывает палец к её губам.
– Шшш… молчи, – говорит женщина, – я чувствую твою боль.
Эльза пробегается взглядом по простыне.
– Давно её меняли? – спрашивает женщина, обращаясь к Хирургу.
Саныч мотает головой:
– Да нет, как раз перед тем, как я к тебе прибежал.
– Понятно, – Эльза не подаёт вида, что кровянистых выделений на простынях слишком много даже для сложных родов.
– Я тебя осмотрю, хорошо? – ласково спрашивает женщина у девушки. – Ты только помоги мне, говори, если больно будет, хорошо?
Катя кивает, закусывает губу, с надеждой смотрит на Батю. Колесников делает шаг вперёд, но его останавливает поднятая вверх рука Эльзы.
– Стой, где стоишь, без тебя обойдусь!
Эльза встаёт, подходит к умывальнику, тщательно моет руки, протирает их грибным самогоном. Затем задергивает ширму, сделанную из рекламного баннера, протянутого на проволоке. Скинув с девушки простыню, женщина начинает деловито ощупывать раздутый по бокам живот. Пальцы скользят по туго натянутой коже, искрещённой мелкими прожилками вен и бордовыми лопнувшими растяжками. Эльза отмечает про себя, что живот кажется просто невероятно огромным, по сравнению с измождённым нагим телом с выпирающими рёбрами.
– Так, – говорит Эльза, надавливая пальцами сверху и снизу живота, – больно?
– Нет, – тихо отвечает Катя.
– А так? – Эльза надавливает на бока.
Девушка чуть слышно стонет и мотает головой.
– Не ври мне! – сухо говорит женщина. – Не время сейчас из себя героиню строить. Говори, как есть! Сильно болит?
– Да, – стонет Катя, – очень, что не так?
Эльза, стараясь не подать виду, что она обеспокоена, ласково отвечает:
– Всё нормально, Катенька, не волнуйся, так бывает. Согни ноги в коленях.
Девушка пытается выполнить приказ, но тело её точно не слушается.
– Не могу, сил нет, – шепчет Катя.
– Тогда терпи, я ещё немного тебя помучаю.
Эльза переворачивает девушку, затем кладёт растопыренную ладонь на её левый бок.
– Выдохни, задержи дыхание, а потом вдохни поглубже.
Девушка пытается выполнить приказ, но сразу кривится.
– Больно!
– Надо, милая, надо, – тихо говорит Эльза, – только один раз, послушай меня, так надо.
Катя часто дышит, в её глазах стоят слёзы. Наконец девушка решается. Выдыхает, задерживает дыхание секунд на тридцать, а потом резко вдыхает. В ту же секунду под потолок несётся отчаянный крик, а Эльза ощущает, как под её ладонью дёргается что-то огромное, даже для крупного младенца.
«Чтоб меня! – мысленно ругается Эльза. – Дело дрянь».
Женщина, приговаривая: «Отдохни пока, милая, отдохни, моя хорошая!» – переворачивает девушку на спину. Затем, прикрыв её простынёй, встаёт, отбрасывает баннер и быстрым шагом подходит к Бате.
– Ну, что там? – с надеждой спрашивает Колесников.
Эльза отводит его в сторону, знаком подзывает Хирурга и так, чтобы Катя не услышала, тихо говорит:
– Плохо, очень плохо. Плод… – Эльза задумывается, – он просто невероятного размера, лежит поперёк. Естественным путём ей не родить. Развернуть его я тоже не смогу. Младенец точно растопырился внутри и рвётся наружу. Поэтому ей так больно.
– Из-за чего это произошло?! – шёпотом орёт Колесников. – Ведь нормально всё протекало!
– Я говорила… тогда… тебе, что чувствую что-то… – Эльза делает паузу, явно подбирая слова, – непонятное… он так быстро вырос! Ведь прошло только шесть месяцев!
– Не выводи меня как в тот раз! – заводится Батя. – Говори, что нам делать, ну? – Колесников вопросительно смотрит на Эльзу.
– Младенец большой, очень большой. Вот он и развернулся. Он просто внутри неё не помещается. Ему больно, и он причиняет боль матери! Выход только один! – женщина смотрит в глаза Хирургу.
– Кесарить? – неуверенно спрашивает Саныч.
– А ты чего… боишься? – подначивает Эльза. – Или только когда пальцы, ноги отрезать и раны штопать, у тебя руки не дрожат?
– Да пошла ты! – бросает Саныч. – Как ты думаешь провернуть это в наших условиях?! У нас ни спинальной, ни эпидуральной анестезии нет! Под общим делать? Без вентиляции лёгких? А если она…
– Так! – рявкает Колесников, перебивая Хирурга. – Говорите, чтобы мне было понятно! Что вы собираетесь делать?
Саныч открывает рот, но его опережает Эльза.
– Отойдём.
Поймав удивлённый взгляд Бати, женщина шёпотом продолжает:
– Нельзя чтобы… – Эльза делает паузу, а вместо имени девушки говорит: – она нас услышала.
Колесников кивает, и они вместе с Эльзой выходят в коридор.
– Ты тоже, – приказывает женщина Хирургу.
Троица затворяет дверь в бокс, и Эльза, зачем-то оглядевшись по сторонам, произносит:
– Ей не пережить операции.
– Кому? Катеньке? – переспрашивает Батя.
Эльза кивает.
– Ребёнок очень большой, как я и говорила, лежит поперёк, чтобы его вытащить, нам придётся делать не вертикальный, а длинный горизонтальный разрез. Не думаю, что после того, как мы её располосуем, она выживет. Нам бы плод при этом не повредить.
– Что? – снова переспрашивает Колесников.
– Да очнись ты! – Эльза трясёт Батю за плечо. – Пойми – это не обычная операция! Да, с нашим оборудованием и медикаментами и всем тем барахлом, что вы потом выгребли из госпиталя, мы бы могли её спасти, не будь в ней…
– Кого? – неуверенно шепчет Хирург и неожиданно выпаливает: – Мутанта?
Слово точно повисает в затхлом воздухе, отдающем смрадом пота и свежей крови.
– Что ты сказал? – начинает яриться Батя, сжимая пудовые кулаки. – Да я… тебя… за это собственными руками приду…
Эльза останавливает Колесникова, схватившего Саныча за грудки.
– Оставь его! – шипит женщина. – Помнишь, пару месяцев назад я говорила об аномальном развитии плода, а вы меня послали и запретили даже заходить к Катюхе.
– Вы говорите о моём ребёнке! – грохает Колесников. – О сыне! Я чувствую, знаю это! А вы говорите о них как о куске мяса! Саныч, чего она втирает нам, а? – Батя, часто моргая, смотрит на Хирурга. – Скажи ей!
– Вопрос не в том – спасём ли мы мать, а в том – выживет ли ребёнок, да и ребёнок ли… – обречённо говорит Эльза. – Решай, как мы это сделаем.
– Заткнись! – орёт Батя. – Мой сын чистый, здоровый, не то что… все эти уроды!
– Вот и проверим… – эхом отзывается Эльза.
Колесников, покачнувшись, смотрит на Саныча, словно ища поддержки у Хирурга, затем переводит взгляд на Эльзу.
– Мы её обезболим, – быстро говорит женщина, – ей не будет больно, проблема лишь в том, что если переборщим, то можем навредить ребёнку. У Кати может начаться кислородное голодание, а это отразится на мозге младенца и функционировании его нервной системы. Поэтому наркоз нужно строго дозировать, чтобы хватило, пока мы будем её резать и вытаскивать ребёнка, а потом…
Эльза прерывается, видя безумный взгляд Бати.
– А что потом? – дрожащим голосом спрашивает Колесников.
– Надо будет решать, что делать с Катей, – не моргнув глазом отвечает Эльза. – Точнее, как её…
– Чего? – Хирург замечает, как Батя инстинктивно тянется за оружием.
– Ты можешь орать, – тихо говорит Эльза, так, чтобы её не услышала роженица, – можешь избить меня, даже убить, но из всех твоих прихлебателей только я говорю правду. Что бы мы не сделали, Катя умрёт, так, или иначе. Но как это будет – решать тебе. Время идёт.
Колесников открывает рот. Хочет что-то сказать, но изо рта вырывается лишь тяжкий стон. Батя обхватывает голову руками и тяжело опускается на пол.
– Идём, – Эльза тянет Хирурга за руку, – время не ждёт, пора начинать.
Женщина открывает дверь в отделение.
– Эльза! – окликает её Батя.
Женщина поворачивает голову.
– Скажи мне, – продолжает Батя, – когда ты такой стала?
Эльза на секунду задумывается, затем отвечает:
– Я такой была всегда.
Женщина заходит в бокс вместе с Хирургом. Сквозь точно нарочно оставленную щель между дверью и косяком Колесников слышит, как Саныч звякает хирургическими инструментами, а Эльза что-то горячо говорит Кате, которая начинает плакать.
– Шшш… – едва слышно раздаётся голос Эльзы, – всё хорошо будет. Больно не будет. Просто поспишь. Ребёночка вытащим и тебя спасём. Только помоги нам.
– Обещаешь? – спрашивает, приподнимаясь, девушка.
– Да, – точно рубит Эльза, – молчи, лучше силы побереги. Сейчас наркоз дадим и ты ничего не почувствуешь.
Кровь стучит в висках Бати. Колесников хочет встать, но ноги его не слушаются. Прислонившись к стене, он начинает бить затылком об бетон.
Раз.
Другой.
Третий.
Боль физическая заглушает боль душевную. По шее течёт кровь. Колесников растирает тёплую струйку пятернёй, подносит ладонь к глазам. В тусклом свете единственного потолочного светильника ему кажется, что запятнанные липкой жидкостью пальцы окрашены в чёрный цвет. Где-то в отдалении слышны голоса, хрипы, всхлипы. Убежище стонет как единый организм в такт движений скальпеля, который рассекает живот Кати.
В мозгу Бати вспыхивает картинка. Свет и тень меняются как вспышки стробоскопа, который высвечивает всё, что происходит на операционном столе. Колесников словно видит со стороны, как за острым лезвием, поперёк живота девушки тянется разрез – тонкая красная линия. Колесников почти ощущает страшную боль, словно режут не Катю, а его самого вскрыли без наркоза.
«А…аа!..» – безмолвный вопль Бати исчезает во тьме – липкой чавкающей субстанции, выпрастывающей щупальца ему на встречу.
«Это мой грех! Не её! – мысленно надрывается Колесников, воздев глаза к потолку. – За что, господи?! Прошу тебя! Спаси её и моего сына! Лучше забери меня вместо них! Обещаю, если они выживут, я изменю порядки! Выродков больше не будут выбрасывать наружу! Только спаси их! Спаси и сохрани!»
Но небеса остаются глухи. Лишь далёкий звук падающих капель воды и чьи-то голоса эхом отражаются от стен.
Тем временем Хирург, промокнув кровь тампоном и ловко орудуя щипцами, помогает Эльзе расширить надрез на животе девушки, который теперь напоминает огромный раззявленный рот, застывший в вечном крике.
Батя отворачивается. Закрывает глаза, стараясь прогнать страшное видение. Но кто-то, словно разжав веки, заставляет его мысленно смотреть на страшную картину, когда руки Эльзы погружаются в распластанную плоть Кати, с трудом извлекая наружу покрытое кровью и слизью синюшнее тельце, за которым тянется пуповина. То немногое, что ещё связывает ребёнка с матерью, жизнь которой истаивает на глазах.
Изо рта Колесникова исторгается не то рык, не то стон. Урча как раненый зверь, Батя делает над собой огромное усилие и, согнувшись, упирается ладонями в пол. Затем, перебирая руками, встаёт, чувствуя, словно на него навесили пудовые гири. Колесников делает пару неуверенных шагов, дрожащей рукой приоткрывает дверь в бокс, больше всего на свете боясь увидеть то, что находится за ней.
Эльза и Саныч, лихорадочно копошась возле Кати, поворачивают головы.
– Стой где стоишь! – рявкает Эльза, перерезая пуповину и быстро отворачиваясь вместе с младенцем.
– Мальчик? – неуверенно спрашивает Колесников.
Женщина кивает.
– По… кажи… мне его! – приказывает Колесников, стараясь не смотреть на Катю, чей живот напоминает раскрытый розовый бутон, в котором виднеются тугие, склизкие кольца внутренностей, перемазанных кровью.
– Потом! – упорствует Эльза. – Сначала она! – женщина кивает на девушку.
– Почему он молчит?! – орёт Батя. – Он же должен кричать! Или нет? Что с ним!
Колесников проходит вперёд, но Эльза, прижимая к себе ребенка, отходит к стене. Батя направляется к ней, но в этот момент он слышит, как Катя, тяжко вздохнув, начинает биться в судорогах.
Поймав взволнованный взгляд Хирурга, Батя подбегает к хирургическому столу и, схватив девушку за руку, кричит:
– Катя!
– Да не слышит она тебя! – орет Саныч. – Действие наркоза заканчивается! У нее начинается болевой шок!
– Помоги ей! – приказывает Колесников. – Зашивай!
– Бесполезно! – эхом отзывается Эльза.
– Что? – переспрашивает Батя повернувшись.
– Ей уже не помочь, – продолжает Эльза, – пришлось резать внутренности, чтобы достать ребёнка, можно только облегчить страдания.
– Тогда колите ей передоз! – взрывается Колесников.
– Нечем столько, – вворачивает Хирург, – мы ей всё загнали перед началом операции, никак не вырубалась!
– Б…ля!.. – стонет Батя.
Глаза Колесникова бегают из стороны в сторону, останавливаются на окровавленном полотенце. Не говоря ни слова, Батя срывает его со спинки стула и, отработанным движением свернув в жгут, накидывает как удавку на шею Кати.
– Один, – считает Колесников сквозь душащие его слёзы.
– Два, – девушка начинает затихать.
– Три, – с губ Кати срывается протяжный хрип.
– Четыре, – Батя смотрит на посиневшее лицо девушки.
– Пять, – Колесников ослабляет хватку и валится на спину.
В тени сверкают глаза Эльзы.
– Ты всё правильно сделал, – говорит она, – другого выхода не было.
– Руки, – едва слышно произносит Батя, – руки не слушаются, а курить хочется.
В повисшей тишине слышно, как Хирург чиркает зажигалкой. Прикуривает, дрожащими пальцами подносит самокрутку к губам Колесникова.
– Затянись, легче будет, – шёпотом говорит он.
Батя затягивается, выпускает под потолок несколько терпких клубов дыма.
– Покажи мне моего сына! – рычит Колесников, поднимаясь с помощью Саныча.
Эльза, задумавшись, нехотя кивает и выходит из тени. В неярком свете потолочной лампы Батя видит, что на руках женщины лежит огромный младенец с приплюснутым черепом, сморщенной серой кожей и немигающими чёрными глазами, напоминающими два пятака.
– Что… это… – хрипит Батя.
– Твой сын, как я и говорила, – отвечает Эльза.
– Выродок?! – орёт Колесников. – Урод?!
– Обожди! – осекает его Эльза. – Он хоть и не орёт, но на дебила не похож, возьми его.
Женщина протягивает младенца Бате, но он отшатывается от него как от прокажённого.
– Убери его! Слышишь, убери! – кричит Колесников. – Эта тварь убила мою Катеньку!
Колесников переводит взгляд на тело девушки, пробегает глазами по распоротому животу и внезапно меняется в лице. Батю начинает бить частая дрожь. С плохо скрываемой яростью он произносит:
– Избавься от него! Придуши! Выкинь в отстойник, только чтобы я его не видел! И никто про него не знал!
– Ты чего! – кипятится Эльза. – Это же твой сын! Он же здоровый! Руки-ноги на месте. Вырастет, может и говорить будет.
Батя отмахивается.
– Делай, как я сказал! А ты, – Колесников смотрит на Хирурга. – Если ляпнешь про это кому, глотку зубами вырву. Понял?!
Саныч кивает, испуганно смотрит на Эльзу.
– Я не буду убивать ребёнка! – цедит женщина.
– Тогда это сделаю я! – рявкает Колесников.
Батя подходит к Эльзе, пытается отобрать у неё ребёнка. Женщина сопротивляется и, вырвавшись, отбегает в сторону двери.
– Убьёшь его, и я всем расскажу, что у тебя родился выродок! – шипит женщина. – Ты мне рот не заткнёшь!
– Уверена? – лыбится Батя. – А сдохнуть не боишься?
– Все мы когда-то умрём, – ухмыляется Эльза.
– Только ты первая, а потом он, – с этими словами Колесников вытаскивает из кобуры ПМ и наставляет пистолет на женщину.
– Считать не буду, – рявкает Батя, – да или нет?
Эльза закусывает губу, смотрит на дверь, понимает, что убежать не успеет, потом переводит взгляд на младенца, затем на Колесникова и нехотя кивает.
– Клади его на стол, так, чтобы я видел!
– Батя, ты чего? – пытается вмешаться Хирург. – Может лучше бабам его отдать? Скажем, что нашли наверху.
– Тебя, мудака, забыл спросить! – ярится Колесников, впадая в бешенство. – Ты лучше проследи, чтобы она не надула нас. А то и тебя искать придётся!
Саныч вздрагивает и бочком, опасаясь показать затылок Бате, подходит к Эльзе.
– Ну? – пистолет становится продолжением руки Колесникова. – Быстрее я сказал! Мы так до утра здесь провозимся!
Эльза подчиняется. Прижав к себе младенца, женщина проводит рукой по головке, словно прощаясь и, не дожидаясь команды Бати, сжимает пятерню на шее ребёнка. Мальчик широко распахивает глазки, внимательно смотрит на Эльзу, затем, к удивлению женщины, с силой поворачивает голову, впериваясь в Батю.
Ни крика, ни стона. Лишь взгляд тёмных, точно бездонных глаз, от которого хочется бежать без оглядки. Пистолет в руке Колесников дрожит.
– Не смотри на меня! – кричит, пятясь, Батя. – Слышишь, не смотри! Сделай так, чтобы он не пялился на меня! – орёт Колесников Эльзе.
Женщина, упёршись свободной рукой в грудь младенца, бросает дикий взгляд на Колесникова, затем на Хирурга, так, что они отшатываются от неё. Что-то беззвучно прошептав ему на ушко, Эльза с хрустом сворачивает мальчику шею. Тельце разом обмякает. Батя прижимается к стене, а Саныч, хватая ртом воздух, внезапно сгибается пополам и обильно блюёт на пол.
– Сделано, – цедит женщина, – проверять будете?
Батя зло смотрит на Эльзу. Убрав пистолет в кобуру, он подходит к Кате. Намотав её разметанные по хирургическому столу волосы на кулак, он подносит их к губам и что-то неразборчиво говорит. Затем, взяв с тумбы скальпель, Батя отрезает прядь и прячет её в карман. Резко выпрямившись, Колесников направляется к двери, повернувшись, говорит:
– Приберите здесь! Урода девайте куда хотите, а Катеньку… – Колесников, повернув голову, глядит на тело девушки, – сжечь в бойлерной, а прах развеять. И только посмейте сболтнуть кому, что тут случилось, грохну! Для всех – Катя и ребёнок умерли при родах и точка!
Дверь захлопывается.
Эльза часто дышит. Смотрит на утирающего рот рукавом халата Хирурга. Пользуясь моментом, женщина, метнув быстрый взгляд на Саныча и убедившись, что он на неё не смотрит, до крови закусив губу, отточенным движением вправляет себе большой палец, вывернутый в суставе. Поспешно накрыв тело младенца простынёй, Эльза засовывает его к себе в сумку.
– Я пойду, – Эльза трогает Саныча за плечо, – чего-то сердце ноет, а ещё трупик выбросить надо, сам здесь управишься?
Хирург кивает.
– Иди, иди, – и внезапно добавляет: – Выпить хочешь?
Женщина мотает головой.
– Сам прими, тебе нужнее, у меня другие дела есть…
Саныч поднимает усталые глаза, смотрит на Эльзу, затем берёт её за руку.
– Ты всё правильно сделала. Ребёнку всё равно не жить, а Батя тебя бы пристрелил.
– Знаю, – бросает женщина, высвобождая руку, – по-другому нельзя…
Эльза выходит за дверь и быстрым шагом удаляется по коридору.

* * *

Убежище. Гермоворота. Двадцать минут спустя 

– Эй, хмырь! Ты куда намылился?! – кричит дежурный идущему к нему человеку в ОЗК, вскидывая АКС-74У.
– Сиплый! Оружие убрал! – раздаётся из переговорного устройства противогаза женский голос.
– Эльза? – удивляется охранник, сдёргивая с лица респиратор. – Куда это ты собралась на ночь глядя?
– Туда! – машет рукой Эльза, указывая на гермоворота. – А куда иду, то моё дело и не твоего ума дело.
Женщина небрежно подтягивает лямку большой сумки, переброшенной через плечо.
– Да ты не злись, – Сиплый, пытаясь замять ситуацию, убирает «укорот», – мы люди подневольные, что прикажут, то и делаем.
– А я и не злюсь, – цедит Эльза, – всё понимаю. Я наверх иду, надо кое-что проверить…
– Опять к выродкам? – интересуется охранник. – Ты поосторожнее с ними, ребята говорят, лютуют они. Давеча разведотряд ещё пару выпотрошенных тел в подвале многоэтажки неподалёку обнаружил. Жрут они друг друга.
– Ты меня знаешь, – Эльза показывает обрез двустволки, – у меня не забалуешь.
– Ну-ну, – охранник подобострастно лыбится, – тебе палец в рот не клади.
– Ты герму открывай, – торопится женщина, – часики тикают, а мне под утро уже вернуться надо.
– А ты это… – мнётся охранник, – разрешение на выход покажи, мне же потом… отвечать, если что…
– Личный приказ Колесникова! – врёт Эльза. – Можешь потом сам у него спросить.
Сиплый задумывается. Чешет затылок. Смотрит на Эльзу, точно пытаясь рассмотреть её глаза сквозь линзы противогаза, затем говорит:
– Ну, раз Батя приказал, то конечно пропущу, только в журнале выхода отметься, как положено.
Эльза кивает.
– Само собой.
Женщина открывает потёртую толстую тетрадь и небрежно выводит: «Эльза Гёрстер. Время выхода – 3:45».
Под графой «цель» Эльза, на секунду задумавшись, выводит: «Выродки». Затем захлопывает тетрадь.
– Всё? – в голосе женщины звенят металлические нотки.
– Угу, – кивает охранник, – там снаружи, несколько наших на точке сидят, если что пальни, они прикроют тебя.
– Спасибо! – Эльза засовывает обрез в самодельный чехол, закреплённый у пояса.
Сиплый берётся за штурвал гермоворот, поднатуживается и начинает с усилием вращать колесо. Герма нехотя поддаётся. Женщина, не дожидаясь, когда створка откроется полностью, бочком протискивается в образовавшуюся щель.
Буквально взлетев по ступеням вверх, Эльза оказывается в уже ставшем привычном мире после. Оглядывается. По календарю сейчас – самый конец августа, но судя по пронизывающему холодному ветру, распяленным чёрным облакам и низкой, точно прибитой в центре небосвода луне, похожей на череп, что-то разладилось в небесной канцелярии с момента Удара.
Пригибаясь, женщина идёт по двору Подольской городской клинической больницы. Так, наверное, чувствуют себя космонавты, впервые ступая на поверхность неизведанной планеты. Чуждый мир, точно выкрашенный в грязно-бурые краски. Почти лишённые листвы деревья с искривлёнными, как позвонки, стволами. Завывания ветра в ушах. Грязь, похожая на раскисшее тесто, чавкает под ногами.
– Уже скоро, – шепчет Эльза, поднимая голову и вглядываясь в сумрак, – у меня есть, чем угостить вас…
Женщина, прижимая к себе раздутую сумку, упрямо идёт вперёд – туда, где в серых больничных корпусах, сквозь заколоченные досками окна мелькает призрачный свет от горящих костров…

Глава 3
Аз есмь

Если я пойду и долиною смертной тени,
Не убоюсь зла, потому что Ты со мной;
Твой жезл и Твой посох —
они успокаивают меня…
Псалом 22 

Подольск. Убежище. 2033 год 

Колесников, вздрогнув, открывает глаза. Озирается по сторонам, словно не веря, что он лежит здесь, у себя в боксе, а не стоит возле изрезанного тела Катеньки. Батя утирает со лба холодный пот.
«Приснится же такая хрень, – думает Колесников, – столько лет прошло, а как наяву всё было. И ведьма эта, словно только что говорили. Тварь! Ей человека вскрыть, что мышь порезать. Правильно, что потом выгнал её. Правильно. Сдохнет и могилки не будет, даже поклониться нельзя».
Колесников встаёт, пытаясь сообразить, ночь сейчас или день. Смотрит на часы на стене. Стрелки замерли на 8:30.
«Хорошо меня вырубило, – думает Колесников, – а всё «марки» эти, будь они неладны. А без них не уснуть».
Неожиданно, в отдалении, раздаётся гомон возбуждённых голосов. Батя подходит к выходу из бокса, сдвигает засов и рывком распахивает дверь. Вскочившего было со своего места Игоря Колесников останавливает знаком руки. Прислушивается. Метрах в двадцати по коридору, со стороны гермодвери, мелькают тени, слышится топот ног.
«Мля. Кого это там нелёгкая принесла?! – матерится про себя Батя. – Митяй вернулся? Неужели Тень нашли?!»
Догадка, как молния, пронзает затуманенный спросонья разум. Колесников быстро идёт вперёд. Он видит, что в зоне выхода уже собралась толпа. Мужчины о чём-то громко переговариваются, показывают на кого-то. Несколько женщин тихо воет.
Не понимая, что происходит, Батя, зычно крикнув: «А ну, дармоеды, отзынь в сторону!», – расталкивает разом притихшую толпу и видит, что на полу шлюзового отсека, в окружении чистильщиков из отряда Митяя, уже снявших ОЗК и прошедших дезактивацию, лежит четыре окровавленных тела.
– Что за… – начинает Колесников.
Один из бойцов поворачивается.
– Митяй! – рявкает Батя. – Что произошло?! Где Тень?!
Каратель плюёт на пол. Смотрит исподлобья на Колесникова и, глубоко вдохнув, выпаливает:
– А хрен его знает, где эта тварь! Мы в засаду попали. И догадки твои не помогли! Надо было гранатомёты с ПКМ брать, как я и хотел! Горб, Жердь, Молчун, Сорок Седьмой – сдохли. Как ножом срезало. Нас кто-то из арбалетов пострелял. В клещи взяли, а потом как в тире, с четырех сторон положили.
– Ты что, ебанулся?! – взрывается Батя. – Вас было десять человек в полной боевой выкладке, с огнестрелом против одного мутанта, а ты мне туфту вгоняешь, про какой-то отряд под предводительством долбаного Робин Гуда?! Трепло!
– А ты сам посмотри! – на скулах Митяя играют желваки. – Видишь! – боец показывает на сквозную рану на груди Горба. – Точно копьём засадили, через броник стрела прошла. Это даже не человек шмалял. Болты из «шестнадцатой» арматуры, гляди.
Митяй знаком подзывает одного из чистильщиков. Тот разворачивает тряпицу и кладёт на ладонь арбалетный болт, сделанный из толстенного рифлёного стального прута с заострённым трёхгранным наконечником. Колесников берёт стрелу. Взвешивает её на руке.
– Ого! – восклицает Батя, прикидывая вес болта.
Повернувшись, Колесников смотрит на толпу.
– А вы чего зенки вылупили?! Давно в карцере не сидели? Марш по боксам!
Люди, обиженно сопя, бросая косые взгляды то на Батю, то на Митяя и выживших в бойне чистильщиков, нехотя расходятся.
– Ты что мне за представление тут устроил, а?! – рявкает Колесников, хватая Митяя за грудки и припирая его к стене, едва люди разошлись. – Мудила! Теперь всё Убежище будет знать, что вас сделала какая-то хрень с арбалетом! Мало нам слухов! Или… – Батя меряет Митяя с ног до головы тяжёлым взглядом, – ты решил из одного мутанта целый отряд придумать и жопу свою так прикрыть, да?! Сам обделался, как соплежуй, и голову в песок! Ты кому другому сказки будешь рассказывать, но только не мне! Один он был, развели вас как щенков! Да будь там целый отряд, вас бы всех положили, а так, только припугнули, чтобы вы Тень не преследовали, понял?!
Чистильщики смотрят на своего командира, видя, как глаза Митяя наливаются кровью.
– Ничего я не хотел! – ярится Митяй, с трудом вырываясь из мёртвой хватки Колесникова. Оправив куртку, чистильщик рявкает: – Ты знаешь, мы не отступаем, но Хлыщ нам туфту прогнал. Их явно больше нас было, не люди. Стреляли с нескольких сторон, сквозь метель. Даже в ПНВ ничего бы не увидели, а этим хоть бы что. Может, у них тепловизоры были!
– А ещё кристаллы магические! – передразнивает Батя. – Тебе не командиром быть, а на кофейной гуще гадать. Одни предположения. Не один говоришь, мутант? – продолжает издеваться Колесников. – А сколько? Пять, десять?
Митяй пожимает плечами.
– Не знаю.
– Да хоть двадцать! – бесится Батя. – Один он сработал! Гонишь ты! Зуб даю! Задание, какое было, а? Тень и паскуду, которая его сняла, достать! А я чего вижу! Четыре трупа! Приказ слит начисто! Тень исчез. Кто ему помог смыться – неизвестно. Ты типа повоевал, людей угробил, но свою-то задницу спас, а я один в дураках остался.
– Но… – начинает, багровея, Митяй.
– Ааа… – машет рукой Батя, – иди ты! После перетрём, сейчас запрягаешь бойцов. Пусть трупы в морг перетащат, а Хирург и его команда их посмотрит, может он что дельное скажет. Как выполнишь, мне доложишь.
Митяй нехотя кивает. Колесников разворачивается и уходит, думая о том, что предчувствие его не обмануло, а Тень так просто не взять.
«Что же ты за хрень такая, Сухов? – размышляет на ходу Батя. – Кто тебе так рьяно помогает? Или… святоша наш прав, и ты на самом деле нужен ему для чего-то?.. – Колесников поднимает глаза к потолку. – Эээ… нет, не верю. Бог здесь ни при чём! Иначе Катенька не умерла бы. Ведь тебя нет! Я знаю! А если ты есть, то покарай меня, вот прямо здесь и сейчас! – мысленно орёт Батя, вперясь в бетонные перекрытия».
Но небеса остаются глухи. Колесников идет по коридору, а звук шагов эхом отражается от стен…

* * *

Раменский район. Недалеко от деревни Марково 

Вверх… Вниз… Вверх… Вниз… Меня словно качает на волнах. Пытаюсь сообразить, где я. Голова словно набита ватой. Всё тело ломит. Ощущение, что от боли вопит каждая клеточка тела. Пытаюсь пошевелиться. Руки и ноги не слушаются. Глаза застилает мутная пелена. Век не разомкнуть. Просто нет сил. Кажется, я даже забыл, как меня зовут. Но я должен вспомнить. Вспомнить всё.
Мысленно взываю к знакомым образам. Память – эта обычно услужливая старуха, в этот раз точно дразнит меня, показывая какие-то обрывки. Внезапно слышу отчаянный крик, не снаружи – внутри себя. Женский голос долбит в черепе, разрывает мозг на части:
«Сергей! Ты обещал мне, обещал защитить, спасти! Тень!!!»
Вопль буквально выдирает меня из небытия.
«Маша? – думаю я. – Машенька… Машулька!»
Мой мысленный крик уносится вдаль, бередя в глубине сознания страшные события последних дней. Я точно отматываю назад плёнку, с усилием крутя ручку старинного кинопроектора, видя, как в мерцающем свете, на желтом, затертом до дыр полотне, показывается казнь. Меня распинают. Я снова чувствую боль, страх, ненависть, но они не сравнятся с тем, что произошло потом…
Машенька. Я вижу, как Митяй стреляет в неё. Любимая падает подле креста, на котором меня распяли. Я смотрю на неё, пытаясь запомнить такие знакомые, но теперь… такие далёкие черты лица. Слепые глаза взирают на меня из пустоты, точно обвиняя в чём-то. Что это? Судилище? Нет! – отвечаю я сам себе. Её смерть дала силы жить мне, выдернув из зыбкого ничто. Я зачерпнул из отравленного источника и теперь пропитан ядом ненависти. Убивать не страшно. Страшно не убить того, кого нужно…
– Тень! – хриплый голос прогоняет видение. – Оклемался?
Сделав над собой усилие, я с трудом разлепляю заплывшие от кровоподтёков веки. В глаза брызжет солнечный свет. Тусклый обычно, но сегодня он мне кажется необычайно ярким. Как могу, поворачиваю голову. Вижу размытое пятно впереди меня, которое быстро приобретает контуры огромной фигуры, закутанной в накидку. Действие питья, или чего мне там дал Яр, быстро проходит. Я чувствую холод. Боль. Страх.
Промозглый ветер свистит в ушах. Не могу понять – холодно мне, или зубы просто стучат от лихорадки, сжигающей меня изнутри.
– Уже скоро. Еще немного и придем, – подбадривает меня гигант. – Я бы тебе еще пойла этого дал, но нельзя, вырубишься опять, а тебе, возможно, придется говорить.
– Как долго я спал? – интересуюсь я, озираясь по сторонам, видя, что Яр тащит меня на волокуше по замерзшему руслу реки.
– Всю дорогу сюда, – уклончиво отвечает мой спаситель.
– А ты? – спрашиваю я, пытаясь понять, куда это он меня притащил.
Яр хмыкает.
– А мне – без надобности. Иначе не ушли бы от твоих друзей.
При этих словах в груди остро кольнуло.
«Митяй! – думаю я. – Наверняка за нами послали карателей! Они нас не догнали или… – нехорошая догадка заставляет сердце прибавить обороты. Смотрю на закинутый за спину арбалет Яра, огромный топор, притороченный к поясу, и котомку, переброшенную через плечо, в которой сидит… Что же там сидит? Пытаюсь вспомнить наш последний разговор. Существо, дарующее силу через кровь. Да, именно об этом и говорил Яр. Его брат. И что, он, с его помощью, перебил всех чистильщиков?!»
– За Митяя не волнуйся, он жив, – бурчит Яр, точно прочитав мои мысли. – У тебя будет шанс поквитаться с ним.
– Ты телепат? – задаю я вопрос в лоб.
Слышу глухие раскаты, точно вдалеке гремит гром. Понимаю, что Яр так смеётся.
– Нет, – хмыкает мутант, – догадаться нетрудно. Знаю, чего ты хочешь. Убить его.
– Всех, – поправляю я. – Колесникова, Митяя, Арсеньева, чистильщиков. Убивать всех мучительно и долго, чтобы почувствовали, как страшна смерть, когда ты ее не зовешь!
– Умерь свой пыл! – неожиданно рявкает Яр. – Там, куда мы идем, гордецов и, тем паче, мстителей, не любят. Избави тебя бог сказать это отцу-настоятелю!
– Ты живешь в монастыре?
– В обители, – отвечает Яр. – Месте, где спасают заблудшие души.
– И мою спасут? – пытаюсь я пошутить.
– Если он захочет! – глядя в небеса, гигант поднимает голову. – На всё его воля!
– А если… – начинаю я.
– Молчи! – осекает меня Яр. – Молчи и думай, о чём ты будешь говорить с ним! От этого – жизнь твоя зависит.
Я открываю рот, пытаясь возразить, но не решаюсь, заслышав размеренные удары колокола…

* * *

Село Марково. Обитель при Церкви Казанской иконы Божией Матери 

По двору монастыря, по расчищенной от снега дорожке, сломя голову несётся мальчик лет десяти. Вслед за ним бежит молодая женщина в наспех накинутом на плечи тулупе.
– Авдий! – кричит она. – Сына! Стой! Куда? Заругают!
Но пострел только прибавляет хода, направляясь к огромным, оббитым толстенными досками и железными листами воротам, возле которых уже собралась толпа из нескольких десятков человек. Мужчины, вооруженные копьями, топорами и мечами, женщины, в длинных до пят пышных юбках, а также несколько стариков, перестав что-то горячо обсуждать, поворачивают головы. Лица многих скрыты респираторами и самодельными тканевыми масками.
Мальчуган, подбежав к храмовникам, резко замедляется, скользит по натоптанному снежному насту и едва не влетает в толпу. Но его успевает подхватить сутулая фигура, с ног до головы закутанная в серую накидку.
– Обожди, внучек, – слышится хриплый старушечий голос, – не время сейчас взапуски играть.
– Пустите! – сердится мальчишка, пытаясь вырваться из цепких пальцев. – Я уже большой, мне можно!
По толпе катится неодобрительный ропот. Люди искоса глядят на сопляка. В этот момент к ним подбегает запыхавшаяся мать.
– Авдий! – выпаливает она. – Как ты посмел ослушаться меня?!
Женщина замахивается, намереваясь отвесить мальчишке подзатыльник, но её руку перехватывает старуха.
– Ксения! – неожиданно рявкает она. – Сколько раз тебе говорить, что это не метод!
Женщина, глядя на старуху и тщетно пытаясь вырвать ладонь, обиженно тянет:
– Эльза, а как его ещё приструнить? Совсем от рук отбился, как… – женщина замолкает и, помедлив, добавляет: – муж погиб.
Старуха разжимает пальцы. Гладит мальчишку по голове.
– То моя вина была, не смогла выходить, не удержала.
– Не кори себя! – спешит ответить Ксения. – После того боя с летунами многих господь к себе призвал. Значит, такова его воля!
Эльза кивает, затем оборачивается, окидывает взглядом людей в притихшей толпе. В этот момент звонарь на колокольне, с криком: «Вижу их!» – ударяет в колокол. Над монастырём разносится печальный перезвон, эхом летящий по руслу Москвы-реки.
Эльза переводит взгляд на возвышающуюся, метрах в пятидесяти от неё, величественную церковь, построенную из красного кирпича, затем вздыхает и, бросив: «Я скоро приду», – направляется к церкви.
Люди смотрят ей вслед и тихо, так, чтобы Эльза не расслышала, вновь о чём-то возбуждённо переговариваются друг с другом…

* * *

Застыв на пороге храма, старуха мнётся, переступая с ноги на ногу, и, глубоко вдохнув, точно перед прыжком в омут, заходит внутрь. Пройдя с десяток шагов, Эльза замирает, видя, что на полу церкви, раскинув руки и что-то шепча, лежит отец-настоятель. Рядом с ним валяется деревянный посох – толстая, обожжённая до черноты, сучковатая палка, покрытая непонятными письменами, с грубо вырезанным навершием в виде креста. Скрипящему, как несмазанное колесо телеги, голосу старика вторит шипение развешанных по стенам нещадно коптящих масляных лампад, чей тусклый свет порождает смутные тени под высоченным сводчатым потолком.
Постояв с минуту, старуха, наконец, решается побеспокоить отца-настоятеля.
– Отче! – тихо произносит Эльза. – Прости мне дерзость мою!
Но священник, тихо повторяя слова молитвы, продолжает лежать, раскинув руки, точно пытаясь обнять кого-то невидимого.
Господь – Пастырь мой; 
Я ни в чем не буду нуждаться: 
Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. 
Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; 
Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня. 
Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. 
Так, благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни… 
Внезапно старик перестаёт молиться. В храме на несколько секунд воцаряется мёртвая тишина.
– Он говорил со мной, пока ты не пришла! – сердится священник, продолжая лежать на полу.
– Отче, – продолжает старуха, – его везут, надо приготовиться, время начина…
– Оставь пустое! – слышится в ответ. – Не о том думаешь, сестра!
Игумен, повернув голову, вперивается карими, поразительно ясными для его возраста глазами в лицо старухи.
– Ты тоже чувствуешь это? – спрашивает священник, начиная, кряхтя, вставать с пола.
– Уже скоро, – отвечает Эльза, быстро пройдя вперёд и поддерживая игумена за руку, – грядут перемены.
– Уверена? – хмурится отец-настоятель, опираясь на посох.
Эльза кивает.
– Помнишь, я как-то с тобой говорила, правильно ли мы тогда истолковали знаки? – старуха вопросительно смотрит на игумена.
– Ты истолковала, – поправляет священник, идя к выходу. – Я привык доверять тебе, твоему чутью!
Старуха улыбается.
– Не все так считают, ты же знаешь, что люди говорят меж собой, что это всё от лукавого.
– Не смей поминать его имя в доме божьем! – злится священник, ударяя посохом об пол. – Не им решать, что богово, а что бисово! Мне! Ибо я их поводырь в этом мире, который они сами и загубили! Слепцы!
Опираясь на руку Эльзы, отец-настоятель выходит из храма, задирает голову и, прикрыв глаза ладонью, щурится от яркого солнца.
– Хороший знак, – шепчет игумен, – давно я такого светоча не видывал, давно… Ну, идём, сестра, – старик смотрит на Эльзу, – познакомишь меня с нашим, как я искренне надеюсь, новым братом.
Отец-настоятель и старуха, спустившись по длинной бетонной лестнице, направляются к толпе. Люди, склонив головы, расступаются. Священник останавливается перед воротами, поднимает руку, прислушиваясь к звукам, доносящимися с той стороны. Кажется, что собравшиеся перестали дышать, слыша характерный скрип, точно по снежному насту волочат что-то тяжелое.
– Отмыкай! – игумен машет рукой.
Пара дюжих мужиков, крякнув и поднатужившись, с трудом сдвигают примерзший за ночь засов, сделанный из бревна, и медленно, со скрипом, распахивают тяжеленные створки ворот.
Толпа подается вперед, жадно вглядываясь в искрящийся на морозе воздух. Люди видят, что по дороге, таща за собой привязанные верёвкой к поясу волокуши, на которых кто-то лежит, тяжело ступает Яр. Изо рта гиганта, запахнутого в вывернутую мехом наружу накидку, клубами валит пар.
Заметив толпу, Яр приветственно машет рукой. Воин, поправив огромный арбалет, притороченный за спиной, и поудобнее перехватив котомку, переброшенную через плечо, продолжает идти по дороге, ведущей к обители.
В этот момент игумен чувствует, как его руку стискивают пальцы Эльзы. Старуха делает шаг вперед, но её отдергивает отец-настоятель.
– Не время сейчас, заинтересованность выказывать! – шипит он Эльзе на ухо. – Терпи и жди, люди сами должны решить, как его принять! Жить ему или умереть!
Эльза поворачивает голову, взволнованно смотрит на священника.
– Помни, о чём мы говорили! Помни! – шепчет игумен. – Да укрепится вера твоя!
Старуха кивает и начинает мысленно молиться:
«Господи! Спаси и сохрани его! Помоги ему! Дай сил и избавь нас от лукавого! Сергей, я знаю, ты слышишь меня. Тень!»

* * *

Крик Эльзы, одновременно далекий и такой близкий, врывается мне в голову. Я вижу, что Яр тащит меня в монастырь, больше напоминающий средневековую крепость. Высокие кирпичные стены с бойницами, вдоль которых кто-то вышагивает с луком за спиной, башня колокольни вздымается над куполами храма. Замечаю, что на площадке под звонницей мелькает пара силуэтов. Нас явно ждут. Готовятся. Причем, Яр тащит меня по дороге, обходя монастырь по дуге, словно показывая его мне.
«Если там запереться, то брать его придется только штурмом, – почему-то приходит мне на ум. – Интересное местечко. Что же там?» – мысль точно повисает в воздухе, едва я, до хруста повернув голову, замечаю, что меня, застыв в распахнутых воротах, встречает вооруженная холодным оружием толпа.
Время словно поворотилось вспять, разом отмотав назад пять или шесть столетий. Вижу мечников, копейщиков, арбалетчиков, несколько женщин в непонятных, точно сшитых в средневековье одеждах, даже одного ребенка, который указывает на меня пальцем. Надеюсь, что они не обсуждают, кому какая часть меня достанется на обед. Наш долбаный мир заставляет подозревать всех и каждого.
Потрошители приучили нас, там, в Убежище, что грань между зверем и человеком зыбка как утренний туман. Голод – страшное испытание. Тот, кто больше всех кричит и бьёт себя в грудь, что он скорее сдохнет, чем опустится до каннибализма – врёт. Особенно, когда от голода живот прирастает к спине, а ты начинаешь бредить, выплевывая на пол гнилые зубы. Обстоятельства бывают разные, уж поверьте мне. Я знаю…
Чем ближе толпа, чем сильнее у меня в груди стучит сердце. Колокол уже не звонит. Я различаю приглушённое дыхание людей. Внезапно к их тихому говору добавляется пронзительный свист, прилетевший откуда-то слева. В нескольких сотнях метрах от нас раздается размеренный гул и металлический стук. Пытаюсь понять, что это может быть. Грохот до боли знакомый, он кажется ирреальным в нашем мире. Внезапно меня осеняет. Я слышал эти звуки, когда сопляком, еще до Удара, смотрел какой-то старый черно-белый фильм про войну. Эти звуки может издавать только один механизм – паровоз.
Удивиться не успеваю. Толпа расступается, и Яр, дёрнув волокушу, затаскивает меня на двор монастыря. Ворота тут же закрывают. На меня смотрят десятки пар глаз. Взгляды цепкие, настороженные. Меня явно изучают, прощупывают, как барана на рынке. Кручу головой по сторонам. Люди одеты в странную одежду. Кто-то в длинные до пят накидки, кто-то в плотные стёганые бушлаты, обшитые металлическими пластинами и кольчужными кольцами. Бабы – все до одной в юбках. Лиц толком не разобрать из-за респираторов. В этот момент я ощущаю, как к руке прикасаются маленькие пальчики. Вижу мальца. Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами и произносит фразу, молотом вдарившую мне по мозгам:
– Господь услышал мои молитвы и послал нам тебя!
– Как тебя зовут? – спрашиваю я.
– Авдий, – называет он странное имя, и, подумав, мальчуган, заглядывая мне в глаза, с гордостью добавляет: – Служитель бога!
Я киваю, пересекаюсь взглядом с женщиной лет тридцати, настороженно глядящей на меня. В следующую секунду она бросается вперед и закрывает Авдия собой. Больше никто не подходит.
Я пытаюсь улыбнуться, но вовремя вспоминаю, что на мне противогаз.
Внезапно слышу голос Эльзы:
– Несите его в братский корпус. Ему нужен покой!
Я уже ничему не удивляюсь. Поворачиваю голову, вижу, как от толпы, точно тень, отделяется сгорбленная фигура в накидке. Старуха подходит ко мне. Кладёт руку на лоб. Заглядывает, сквозь линзы маски, в глаза.
– Вот мы и встретились, Тень. Теперь ты дома.
– Уверена? – пытаюсь я пошутить.
Старуха смеется, затем серьёзнеет и отвечает:
– Это зависит от тебя! Думай о том, что будешь говорить!
Меня несут дальше. Ловлю на себе пронзительный взгляд. Скашиваю глаза. Вижу, что на меня смотрит старик, облачённый в рясу. Он стоит чуть поодаль от толпы, опираясь на посох. В отличие от остальных, лицо у него открыто. Глубоко посаженные, прищуренные глаза внимательно следят за мной как два остро отточенных клинка. Так смотрит хищник, выбирая себе жертву в стаде. Невольно ёжусь под его взглядом. В голову, как вихрь, врываются вкрадчивые слова:
– Бог все видит, все знает, и взывает к тебе: «Восстань, избавившись от скверны, прозри, исполнившись волею моей и завершив круг бытия, умри, чтобы воскреснуть!»
Мне кажется, что я схожу с ума. Невольно повторяю слова незнакомца. Позабыв про толпу, я точно растворяюсь в себе, проваливаясь в бездну. Перед глазами мельтешит калейдоскоп из лиц. Я точно наблюдаю со стороны, как Яр бережно отвязывает меня от волокуши и, взяв на руки как младенца, заносит в длинное одноэтажное здание с наглухо замазанными глиной окнами. Мутант проносит меня по коридору и, распахнув дверь, осторожно кладёт на деревянный пол. Вслед за ним в помещение входит Эльза, в сопровождении наголо стриженного здоровенного и чуть прихрамывающего парня.
– Данила, – говорит ему старуха, – будешь помогать мне. Раздень его.
Парень кивает. Снимает с меня противогаз, затем срезает одежду, которую уносит Яр. Вскоре здоровяк возвращается с огромной деревянной кадкой с водой, от которой валит пар. Эльза начинает меня медленно мыть.
– Тебе не впервой, – шучу я, ничуть не стесняясь наготы.
– Каким ты был доходягой, таким и остался! – ухмыляется Эльза, осторожно обтирая тряпкой с горячей водой раны на запястьях. – Кожа да кости, но лучше молчи, тебе вредно говорить, ты крови много потерял.
– Как вам удалось спасти меня? – решаюсь я спросить.
– Не мы! – рубит старуха. – Такова воля бога! Его и благодари!
– Что дальше? – меняю я тему разговора.
– Посмотрим, – уклончиво отвечает Эльза, – от тебя зависит. Тебе нужно набраться сил. То, что ты в обители, ещё не значит, что тебя приняли. Всё будет зависеть от разговора с настоятелем и мнения схода. Как они решат, так и будет.
– Тогда скажи, зачем я вам нужен? – упорствую я.
– Не боись, – скрипуче смеётся старуха. – Людей мы не жрем, и в жертву потрошителям тебя приносить не будем.
Я ловлю на себе любопытные взгляды Яра и Данилы.
– Но… – пытаюсь я возразить.
– Лучше молчи! Надоел! – злится Эльза. – Забыл, чему я тебя учила?
– Молчуны дольше живут, – отвечаю я.
– Ну, хоть это ты запомнил.
Эльза встаёт. Подходит к двери. Повернувшись, она бросает Яру и Даниле:
– Домойте его и в келью свободную, как условились. Напоите, накормите, к ранам мазь приложите, перевяжите. Я потом приду, пусть он хорошенько выспится.
– Сделаем, – бубнит Яр.
– В лучшем виде! – вворачивает Данила. По взгляду парня я вижу, что он хочет что-то у меня спросить, но не решается при старухе.
– А ты боль терпи, она скоро вернется, – говорит мне Эльза, – но ты выдержишь, тебе не впервой.
Старуха уходит. Данила снова открывает рот, но заметив, что Яр мотает головой, точно затыкается.
– После испросишь, – бубнит гигант, – не время сейчас вопросы задавать, имей терпение.
Данила кивает и, снова бросив на меня быстрый взгляд, помогает мутанту обтереть меня холщовой тряпкой.

* * *

Не прошло и часа, как меня, переодетого в чистое бельё, порядком захмелевшего от выпитого самогона, уложили на полати, сбитые из грубо обструганных досок.
Келья – примерно три на два метра, куда меня определили, видимо, является наскоро возведенным пристроем к уже существующим нежилым комнатам. Наверное, меня не захотели подселять к остальным. Своеобразный карантин, только от болезни не телесной, а духовной.
Озираюсь по сторонам. На расстоянии вытянутой руки находится столик, на котором стоит глиняный кувшин, судя по терпкому запаху, с настойкой из трав и тарелка с нехитрой снедью. Одним словом – жить можно. Вот только как? Чувствую, как боль, тихо долбившая меня всё это время, разгорается с новой силой. Но она ничто по сравнению с тем, что у меня творится в душе. Ад – как он есть. Место, где я сам себя поджариваю на медленном огне, вспоминая, что произошло за эти дни. Вопль Машеньки все время стоит у меня в ушах. Хочется убежать, скрыться, только бы не видеть, как Митяй стреляет в нее, но картинка навечно отпечатана в мозгу как черно-белый негатив.
Тянусь за настойкой. Руки дрожат. Край кувшина стучит по зубам. Пью жадными глотками в надежде забыться. Горло обжигает огнем. Не знаю, как выпивка сочетается с учением о вере. Или, может быть, для меня сделали исключение? Честно говоря, мне все равно. Главное – результат.
Настойка действует даже слишком быстро. В голове все затуманивается, комната плывет перед глазами, веки тяжелеют. Ужасно хочется спать. Ловлю себя на мысли, что если кто подсматривает за мной, то на героя я совсем не тяну. Лысый, дрожащий от озноба измождённый доходяга, с лихорадочным блеском в глазах, взглянув в которые любому станет жутко, словно видишь саму смерть. Да, я многое пережил. Прошлое, будущее, настоящее. Все запутано и переплетено как клубок змей. Эта масса шевелится, шипит, поднимая уродливые плоские головы с раздвоенными язычками.
Твари смотрят на меня красными горящими глазами. Раззявленные, зубастые пасти все ближе. Я чувствую смрадное дыхание. Внезапно змеи поворачивают головы. Эти твари глухи, но видимо они чувствуют вибрацию, которая сотрясает здание. Грохот работающего двигателя. Слышу пронзительный свист. Выпускают пар? Почему-то, именно эта мысль приходит мне в голову. Да, эта обитель полна тайн. Под размеренный стук я засыпаю. Мне снится железная дорога. По ней движется мотодрезина с вооруженными людьми. Треск мотоциклетного движка разрывает мертвую тишину, повисшую над Климовском – страшным местом, где много лет назад я оказался в составе разведотряда чистильщиков…

Часть вторая
Лики мертвецов

Глава 4
Убивая страх

2016 год. Август. Утро. Климовск 

На мотодрезине сидят четыре вооруженных до зубов бойца в ОЗК. Движок от «Урала» надрывно воет, распугивая стаи воронья. «Пионерка» тянет за собой прицеп с ещё тремя бойцами. Леденящий ветер хлещет им в лицо. Рельсы разматываются бесконечной лентой. Пальцы сжимают автоматы. Черные зрачки стволов шарят по сторонам. Чистильщики сидят пригнувшись, внимательно наблюдая, что происходит вокруг.
Август. Куда ни кинь взгляд, везде царит серая хмарь и грязь вперемешку со слякотью. Погода, типичная для поздней осени, когда, того и гляди, выпадет первый снег. Всё это – последствия Удара, которые природа-матушка будет долго ещё переваривать и не факт, что вообще когда-нибудь восстановится. Как говорят некоторые умники в Убежище: «Вот такое у нас теперь херовое лето, радуйтесь, что хоть не ядерная зима».
Вдоль железнодорожного пути стоят деревья с пожухлой листвой. Хмурые тучи, сквозь которые изредка проглядывает бледный солнечный диск, царапают косматыми телами раскисшую землю. Контуры зданий теряются в тумане.
– Командир! – почти орёт на ухо бойцу, держащему рукоятку рычага ручного тормоза, чистильщик в «хомяке».
– Чего тебе? – нехотя отвечает Винт, поворачивая голову.
– А мы что, опять «андроповку» шерстить будем или на дальняки? – продолжает парень, стараясь перекричать шум движка. – Чего вы там с Батей так долго перетирали?
– Тебе, Митяй, только языком чесать! – рявкает Винт. – Мало тебе в прошлый раз патронов перепало, опять по заводу пошататься хочешь?
– Мало не мало, – бурчит Митяй, – а лишка не помешает, с нашей-то работой.
– Работничек выискался! – хрипло бубнит третий чистильщик – рослый боец, сжимающий в руках РПК с дисковым магазином. – Набрал столько, что ящик поднять не смог, а звать, чтобы мы помогли, не стал, жмотяра!
– Иди ты, Седой, лесом! – обижается Митяй, оправляя лямку «укорота». – Я же для всех старался, «пятерка», сам знаешь, в цене.
– Следи за языком, сопляк! – злится боец. – Моей «Анютке» только «семёру» подавай, – поглаживая ствол пулемёта добавляет Седой, – семьдесят пять братцев проголодались уже.
– И… правда… Винт, давай, колись, куда мы в этот раз? – канючит четвёртый боец, стараясь придать ломающемуся голосу взрослую хрипотцу. – На фермы?
– На Кудыкину гору, Парша! – злится Винт. – Дай, покажи, расскажи, как дети! Точно в первый раз! Как до складов доедем, узнаете.
– Нуу… – тянет чистильщик, словно подражая натужно ревущему движку, – если на фермы, то хоть снарягу можно будет снять, а то тащим на себе столько, точно на мародёров идем.
– В нашем деле патроны всегда пригодятся, – Винт окидывает взглядом сутулого бойца. – Подрастёшь, поймешь.
– Если доживёт! – вворачивает Митяй и начинает ржать.
– Тише ты там! – шикает на него Седой. – Нашел время лясы точить!
– Да одни мы здесь! – не унимается Митяй. – Места зачищенные. Только недавно точку проехали, ребята предупредили бы нас, если бы собирателей увидели. Тем более, мы так тарахтим, что вся округа уже в курсе, что мы едем.
– Да заткнись ты уже! – Винт отвешивает Митяю подзатыльник. – Прорвало что ли? Как Сухов раньше трындишь! Или, после того, как он тебе по морде врезал, ты словоблудием от него заразился? Серёга, как вернулся с бабой этой, молчуном заделался, да и стреляет как никто другой, хоть и пацан ещё.
– Не мне он, а я ему! – ярится Митяй. – Если бы ты тогда меня не отдёрнул, он бы зубы свои с пола собирал!
Митяй поворачивает голову, смотрит на прицеп и, как бы невзначай, наставляет «укорот» на бойца со снайперской «мосинкой» в руках, сидящего к нему спиной. Тень, словно почувствовав, что в него целятся, медленно поворачивает голову. Сквозь линзы противогаза видны спокойные глаза. Ствол винтовки смещается левее. Секунда, одно неразличимое движение, и боец, крутанувшись на дощатом настиле прицепа, уже целится Митяю в голову. Два других чистильщика – один с СКС, а второй с АК-74 делают вид, что ничего не происходит.
– Тень! Митяй! – кричит Винт. – Чё, в солдатиков ещё не наигрались?!
– А мы и не играем! – эхом отзывается Сухов. – Ведь так?
– Поговори мне ещё, падла! – орет Митяй.
– Ша, щенки! – Винт приподнимается с сиденья, окидывая взглядом вынырнувшие из серо-белой дымки здания огромного складского комплекса. – Подъезжаем! – чистильщик поднимает руку, смотрит на прицеп. – Хлыщ! Курц! Тень! Готовсь! Тормозим!
Винт глушит двигатель и тянет рычаг ручного тормоза на себя. То же самое делает боец с СКС на прицепе. Колодки жалобно стонут, прижимаясь к колесным парам. Мотодрезина, дергаясь рывками, останавливается. Бойцы спрыгивают на землю. Рассредоточиваются. Не дожидаясь команды Винта, чистильщики берут на прицел складской комплекс и близлежащие дома. К Винту, пригибаясь, подходит Митяй.
– Командир! Чего мы здесь забыли, а? Место гиблое, точка впереди, мы же до Гривно еще не доехали.
Винт смотрит на Митяя. Не отвечая ему, чистильщик знаком руки подзывает к себе Хлыща и остальных бойцов. Чистильщики подбегают к нему.
– Как и договаривались, теперь дело за тобой, – обращается Винт к бойцу с карабином в руках. – Ты ведешь нас, мы идем следом!
Хлыщ кивает.
Ловя на себе недоумённые взгляды чистильщиков, Винт добавляет:
– Все вопросы потом. Проходим через склады, доходим до продуктового магазина, заходим внутрь, отдыхаем, там я объясняю суть операции. Усекли? Дрезину и тележку с путей убираем и прячем их между… вон… тех вагонов, – Винт вытягивает руку, указывая на обгоревшие цистерны, – не будут в глаза бросаться.
– А если собиратели придут и найдут? – удивляется один из бойцов, стискивая АК-74. – Ведь стырят, суки! Может, всё же до точки доедем, а оттуда пёхом?
– Опа, Курц заговорил! Прям, речь толкнул! – лыбится Седой. – Со страху что ли? Только раньше времени не бзди, – подначивает парня Седой, – ты когда их последний раз видел-то?
– Ну… – тянет Курц.
– Харэ базарить! – рявкает Винт. – Взяли и понесли. Тень, Седой, прикрываете нас!
Бойцы, ухнув, хватают металлические трубы-поручни, приваренные по бокам рамы дрезины, поднимают «Пионерку» и, поднатужившись, тащат её за пути. Впереди них, метрах в десяти, осматривая дома в прицел, движется снайпер, замыкает отряд пулемётчик. Поставив дрезину за обгоревшие вагоны, чистильщики возвращаются и, уже гораздо быстрее, перетаскивают прицеп. Ставят тележку рядом с дрезиной. Винт садится на корточки рядом с «Пионеркой».
– Теперь, чуть приподнимите её с одной стороны!
Дождавшись, когда приказ выполнят, командир засовывает под колесо дрезины гранату с выдернутой чекой.
– Опускай! Медленно, черти! Да, вот так! – добавляет Винт, убедившись, что колесо прижало спусковой рычаг, а гранату вдавило в щебень. – Пускай теперь попробуют угнать! – чистильщик засыпает гранату гранитным отсевом. – Пошевеливаемся! Время! Идем, как всегда.
Бойцы кивают. Вытягиваются в цепь. Заходят за вагоны и ныряют друг за другом в дыру в заборе. Впереди идёт Хлыщ. За ним, метрах в тридцати, Винт, потом Тень, затем Митяй, Курц и Парша, замыкает группу Седой.
Чистильщики идут быстро, вдоль правой стороны широкого прохода, делящего складской комплекс на две части. Прижимаясь к стене длинного, вытянутого на несколько десятков метров ангара, бойцы, держа под прицелом левую часть комплекса, шарят стволами по плоской крыше сооружения и окнам офисов.
Винт не спускает глаз с Хлыща, внимательно следя за каждым движением разведчика. Внезапно боец замирает, явно во что-то вглядываясь, затем сгибает руку и резко опускает её ладонью вниз. Винт дублирует жест. Бойцы останавливаются, садятся на одно колено. Седой, развернувшись, целится из пулемёта в сторону забора, а Тень подбегает к командиру.
– Сухов, – обращается к снайперу Винт, – дуй к своему другану, узнай, чего он там мандражирует, мы прикрываем.
Тень кивает, срывается с места, пригибаясь, несется к разведчику.
– Чего увидел? – шепотом спрашивает снайпер у Хлыща.
Боец не отвечает, лишь тычет пальцем в затянутые серой дымкой городские здания.
– Туда посмотри, там что-то есть.
Тень садится, набрасывает ремень «мосинки» на локоть. Затем, упирая руку в левое колено, медленно водит стволом по домам, виднеющимся из-за забора.
Сердце стучит в груди. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дыхание успокаивается. Ствол снайперской винтовки прилипает к окнам трёхэтажного дома, стоящего метрах в двухстах. Черный зрачок «мосинки» смещается левее. Сквозь прицел Сергей видит заброшенные здания, деревья с облетевшей пожухлой листовой. Ни движения, ни шороха, ничего. Лишь щемящее чувство незримой опасности, притаившейся где-то там, впереди…
– Пусто, – шепотом говорит Тень Хлыщу. – Даже птиц нет.
– Ты тоже это почувствовал? – неожиданно спрашивает Хлыщ.
– Что? – удивляется Сергей.
– Смерть! – рявкает разведчик. – Впереди только мёртвые! Они ждут нас… Чтоб Бате пусто было…
– Ты, о чем? – Тень кладёт руку на плечо Хлыща.
– Не бери в голову, – бубнит разведчик, – скажи Винту, что идём дальше. Нам надо торопиться, успеть, к ночи дойти до… – Хлыщ осекается, – до безопасного места.
Сергей, подумав про себя, что Хлыщ явно что-то скрывает, а таким дёрганым он его ещё ни разу не видел, поднимается и бежит к Винту.
– Наболтались? – спрашивает командир. – Чего он ссыт там?
– Нормально всё, говорит, можем идти дальше, – отвечает Сухов.
Сквозь линзы противогаза видны ледяные глаза Винта. Сергей невольно поёживается, замечая, что на него так же смотрят остальные чистильщики.
– Двигаемся! – приказывает Винт. – И так столько времени потеряли!
Чистильщик машет рукой. Отряд поднимается. Перейдя на бег, бойцы секунд через тридцать оказываются возле металлических ворот. Стараясь не шуметь, Хлыщ осторожно открывает вделанную в створку стальную калитку. Предательски скрипнув заржавленными петлями, дверь отворяются наружу. Разведчик делает шаг вперёд. Стараясь особо не высовываться, Хлыщ смотрит направо.
Глаза разведчика скользят по улице, отмечая хорошо знакомые места, где до Удара, в мини-маркетах, шла бойкая торговля мобильниками, косметикой, а в лавках, больше напоминающих телефонные будки, наскоро заворачивали шаурму и куры-гриль. Хлыщ невольно облизывается. Заставив себя прогнать образы, разведчик наблюдает дальше, рассматривая мир сегодняшний.
Наскоро сварганенные из металла и обшитые сайдингом ларьки, с облезшей краской и покосившимися вывесками, сиротливо жмутся к проезжей части, где в хаотичном порядке застыли машины, стоящие на спущенных шинах.
Глаза человека останавливаются на «Газели», маршрутке с номером «1», развёрнутой посередине улицы. За мутными стёклами виднеются лица мертвецов. Высохшие тела обтянуты серым пергаментом истлевшей кожи. Черепа, с остатками волос и похожие на кукольные головы, взирают пустыми глазницами из небытия на живых, дерзнувших нарушить их покой.
«С прошлого раза ничего не изменилось, – думает разведчик. – Это хорошо. Мертвые к мертвым».
Хлыщ поворачивает голову, кивает Винту. Командир, придерживая дверь, командует:
– Тень, дёргаешь до магазина в паре с Хлыщом! Проверяете. Если все чисто, сидите и не рыпаетесь. Ждёте, когда прибегут Митяй и Парша. Курц и Седой идут за ними. Я замыкающий.
Дважды говорить не приходится. Бойцы действуют как хорошо отлаженный часовой механизм. Короткая пробежка. Поворот за угол. Перед глазами возникает прямоугольное здание с разбитыми витринными окнами и покосившейся, звучащей как издёвка, надписью «Свежие продукты. 24 часа». Тень несётся за Хлыщом. Разведчик добегает до магазина. Приставив приклад СКС к плечу, боец, поднявшись по ступенькам, осторожно заходит в помещение.
Шаг, второй, третий. Под ногами трещит битое стекло. Разведчик внезапно останавливается, застыв в нерешительности перед пустыми полками.
– Хлыщ, ты чего? – стараясь придать голосу твёрдость, спрашивает Сухов, сжимая винтовку.
– Там кто-то есть, – шепчет разведчик, – за стеллажами, у дальней стены.
– Уверен? – Сергей забрасывает «мосинку» за спину и достаёт из кобуры ПМ.
– Отставить! – шипит чистильщик. – Дуй на улицу, предупреди остальных. Винт сам решит, что делать.
Сухов кивает. Стараясь не наступать на разбитое стекло, он медленно выходит наружу. Заметив краем глаза движение справа, Сергей резко поворачивает голову. В ту же секунду на плечо ложится тяжелая рука Винта.
– Где Хлыщ?
– Внутри.
– Увидел, чего там?
– Угу, – кивает Сергей, – говорит, кто-то за стеллажами ныкается. Сам остался, меня к вам послал и…
С языка Сухова едва не слетает вопрос Винту: «А ты чего здесь делаешь, если думал последним бежать?», но, поймав бешеный взгляд командира, не решается.
Тем временем Винт, отпустив Сергея, поднимает руку и сжимает растопыренные пальцы в кулак. Слышится топот ног. Бойцы отряда, двойками, быстро перебежав через улицу, группируются возле входа в магазин.
– Седой, Тень, остаётесь здесь, – приказывает Винт, – Митяй, Курц за мной. Парша, дуешь за магазин. Сечёшь за пандусом. Если кто, кроме нас, высунется, вали. Понял?
Боец кивает. Забежав за угол здания, Парша прячется в кусты. Старясь унять дрожь в руках, раздвинув ветки, чистильщик целится из «ублюдка» в створки сдвижных ворот.
Остальные бойцы разбиваются на группы. Держа оружие наготове, трое чистильщиков заходят в магазин и исчезают из вида.
– Чего вы там увидели? – спрашивает пулеметчик у Сухова. – Или Хлыщ опять перебдел?
– Не знаю, – Сергей наблюдает через прицел снайперской винтовки за улицей, – чует он чего-то. Ничего мне не сказал, но с самого утра какой-то шальной.
– А ты? – Седой шарит стволом РПК по окнам домов.
– Так… – уклончиво отвечает Сухов, – думки всякие в голову лезут, а что точно, не пойму. Может быть, собиратели приходили?
– Сюда? – удивляется боец. – Они наглые, но не тупые. Все знают, что это – наши места. Ты же помнишь, когда мы в прошлый раз до «фермеров» ходили, чего отряд Фирса с пойманным на посёлке мародёром сделал?
При этих словах Сергей невольно ёжится, вспомнив, как месяц назад он присутствовал при показательной казни вора, взятого с поличным на краже заготовленных в одной из дальних деревень грибов. С мародёра сняли ОЗК и, раздев до гола, примотали проволокой к забору, оставив так на ночь. Сухову кажется, что отчаянный крик разрываемого голодными псами на части собирателя до сих пор стоит у него в ушах. Обглоданный костяк так и оставили там, в назидание остальным.
– Помню, – кивает Сергей, – такое не забудешь.
– А то! – лыбится Седой. – Туда ему и дорога!
В этот момент в магазине грохает выстрел, раздаётся отчаянный визг, который обрывает второй выстрел, затем доносится перебранка.
– Хлыщ, какого хрена?! – ругается Винт. – Совсем нюх потерял?! Собаку от человека отличить не можешь?!
– Дык, – начинает разведчик.
– Что дык, пык? – передразнивает Винт. – А когда на точку придём, ты от тени своей шарахаться будешь?
Слышатся шаги, в дверном проёме показывается Винт. Чистильщик знаком руки подзывает к себе Сергея.
Сухов нехотя поднимается.
– А ты, в рот тебе ноги, куда смотрел?! – злится Винт. – Ну ладно, Хлыщ, ещё тот перестраховщик, а ты, что, опять захотел дерьмо лопатами кидать?! Забыл, чему я тебя учил?!
Сергей, обтекая как школьник, не выучивший урок, глядя вниз, молчит. Остальные разведчики смотрят на Тень, который внезапно для себя снова почувствовал себя тем пацаном, который едва не обделался, полгода назад выходя на поверхность, с отрядом таких же, как и он, смертников.
– Молчишь? – спрашивает Винт. – Ну и молчи, вояка! Заходим!
Седой и прибежавший, едва услышав выстрелы, Парша выполняют приказ, быстро ныряя в черноту торгового зала.

* * *

Магазин. Склад. Пять минут спустя 

– Так, ханурики, – говорит Винт, окидывая взглядом ржущих над анекдотом бойцов, сгрудившихся возле прямоугольного стола, – задача у нас простая. Дойти до «Гудка» и выяснить, что случилось с отрядом Фирса.
В помещении тотчас повисает звенящая тишина, которую нарушает возглас Митяя:
– Бля! Это мы чё, за «квадратами» попремся?! – чистильщик подается вперед. – В самую жопу лезть? Они же неделю назад как ушли, и всё, как отрезало, чего там теперь искать? Это же дохлый номер!
– А ты хайло-то своё прикрой! – взрывается Винт. – Это приказ Бати! За неисполнение к стенке! Понял?
– Погодь, командир! – в разговор вступает Седой. – Ты растолкуй, чего вы там придумали. Узнали, чего нового? Ведь из этой части ещё никто живым не возвращался. Даже собиратели стороной её обходят, а разжиться там есть чем!
– Вот поэтому мы и идём туда, – продолжает Винт, – сами подумайте. С момента Удара часть никто как следует не шмонал. А кто близко к ней подходил, знает, что до сих пор даже антенны целые стоят. Значит «Гудок» не накрыло, а там и оружие, и техника, и горючка есть. Да мало ли чего ещё, одно слово – часть ОсНаз ГРУ!
– Так это и странно, что она целая осталась! – кипятится Митяй. – Чего её бомбами не закидали, а?! Ведь это радиоразведка. По идее, воронка должна быть, и пеплом присыпано, чем же её таким загасили, что даже подойти нельзя ближе, чем на сотню метров, а кто зашел, тому пизда!
– Вот мы и узнаем! – рявкает Винт, грохая кулаком по столу.
– С чего это вдруг? – спрашивает Седой. – Сгинем как остальные. А потом новый отряд пошлют? Так резерва не напасёшься. Отряд Жука первым был и сгинул. Потом Парамон с Махрой ходили, помнишь, какими их нашли? А они даже внутрь не зашли, по периметру целый день шастали, – чистильщик повышает голос. – Да лучше бы они сдохли, чем потом под себя мочиться и слюни в маску пускать. Им точно мозги выжгло. Хуже старичья стали! Теперь Фирс пропал. А «квадратам» палец в рот не клади, вмиг руку схарчат. Сам знаешь, ребята не простые, кровь пустить не боятся, а нужно, и кишки на кулак намотают.
Седой сверлит взглядом Винта.
– Командир, ты знаешь, мы работы не боимся. Будь там люди или звери, часть давно бы наша стала, а так, незнамо с какой хренью тягаться, хуже не придумаешь.
– Ты всё сказал? – цедит Винт сквозь переговорную мембрану. – Мы чистильщики или трепло?! О брюхе думать будем или приказ выполнять? – командир задумывается. Зло глянув на Седого, Винт выпаливает:
– Хорошо тебе Зинка мозги проела, если ты в проклятья верить стал!
– А ты мою бабу не трожь! – Седой стискивает рукоятку РПК. – Со мной напрямки толкуй! На вопросы отвечай!
– У нас козырь есть, – нехотя говорит Винт, – не подохнем.
– Какой? – вворачивает Парша.
Винт переводит взгляд на Хлыща. Разведчик дёргается, словно очнувшись от сна. Затем говорит:
– Я там срочку служил, часть и места все, хорошо знаю.
– И?.. – тянет Митяй. – Тоже мне новость! Об этом все в Убежище знают, с кем ты бухал!
– Смогу провести и вывести, – не обращая внимания на подначку, продолжает разведчик, – но для тебя сделаю исключение.
Митяй нервно смеётся.
– Чёт ты заговариваться стал! По зубам давно не получал?
– Да пошёл ты, сопляк!
– Сам, говно, иди! – Митяй делает шаг вперёд, сжимая кулак.
– Ша! – ярится Винт, пихая Митяя в плечо. – Задолбали уже! Как пацанва в песочнице. Мое, не мое. Я первый пришел, ты последний. У меня больше. У тебя меньше. Каждый раз одно и то же, а сегодня, как с цепи сорвались!
Митяй и Хлыщ нехотя расходятся.
– Угомонились, воины? – Винт зыркает по сторонам. – Тогда продолжим. Вопросы по существу есть?
– А что толку, что Хлыщ сможет нас провести, мы же не знаем, что за жопа там творится, почему дохнут все? – цедит Седой.
– Не дохнут, – тихо говорит Винт. Чистильщики поворачивают головы, недоумённо глядя на командира. – Точнее не сразу, – продолжает Винт, – у нас радиообмен с «квадратами» состоялся, пару дней назад, – чистильщик делает ударение на последнем слове. – Так вот, ребята, по крайней мере один живой был, вроде как ранен. Это значит, что пять дней они продержались в части.
– И чего он сказал? – спрашивает Митяй.
– Мы толком не разобрали, – отвечает Винт, – помехи сильные, но по голосу Лося опознали, он бубнил.
– Значит Костян жив? – Тень смотрит в глаза Винту.
– Да, жив твой друган, по крайней мере, пару дней назад ещё балаболил.
– Что, совсем ничего толкового не сказал? – упорствует Митяй.
– Неа, – крутит головой Винт, – обрывки одни. Хрен проссышь, чего плёл.
В этот момент Тень, всё это время внимательно следивший за странными переглядками между Винтом и Хлыщом, замечает, что разведчик, на последних словах командира, невольно стискивает приклад СКС.
«Темнят они чего-то, – думает Сергей, – не договаривают. А Винт, так точно какую-то игру ведёт. Выведет, не выведет. И нашим, и вашим. Перед Батей выслужиться хочет?»
Сухов оборачивается, незаметно окидывает взглядом ребят. Чувствуя необъяснимую тревогу, Сергей, словно издалека, слышит слова Винта:
– План такой – подходим к части как можно ближе, разбиваемся на двойки. Первая заходит, остальные прикрывают. Держим радиообмен. Если все нормально, то заходит вторая двойка. Первая идёт дальше. Цель – казармы и склады. Вторые наблюдают за ней. Если что не так, трое, оставшихся снаружи, вытаскивают остальных. Вопросы?
– Слишком гладко все как-то, – усмехается Седой, – а кто прикроет тех, кто за периметром остался? Где резерв? Мы же в открытую прём, а если с тыла обойдут?
– Кто? – удивляется до сих пор молчавший Курц, недоумённо глядя на пулеметчика.
– Кто, кто? Дед Пихто! – харкает Седой. – Бля! – злится пулемётчик, – понабрали, как по объявлению, – одних сучат, учи вас теперь! Пару операций провернули, и всё, спецназерами заделались?
– Михаил! – рявкает Винт. – Рот закрой!
– Да пошли вы все! – чистильщик, перехватив РПК, подходит к двери. Оборачивается. – Моё дело простое – тылы прикрывать, тем и займусь.
Седой выходит наружу, нарочно громко ступая по разбросанному на полу битому стеклу.
Сухов провожает его взглядом.
«Если это только начало, то что будет, когда мы подойдём к «Гудку»? – думает Сергей. – Что за фигня с нами творится? Мы уже готовы глотки друг другу порвать. Точно подначивает кто».
Нехорошее предчувствие пудовым камнем шевельнулось в душе Тени. Сергей разом вспомнил всё то, что слышал о странной части в Убежище. Слухи ходили разные. Кто говорил, что «Гудок» обработали биологическим оружием. От чего, все, кто там были, умерли спустя несколько часов.
Другие укрываемые до хрипоты доказывали, что сами видели, как над частью что-то взорвалось и территорию засыпало серебристой пылью, при контакте с которой люди харкали кровью и падали замертво. На вопрос, как они смогли это увидеть и остаться в живых, люди уклончиво отвечали, что слышали это от других и вообще, поражение локальное, а если не заходить внутрь периметра, ничего страшного не произойдёт.
Третьи – самая малая группа, боясь прослыть сумасшедшими, в разговоре за чекушкой, втихаря припрятанной от продотряда, шепотом говорили, что «Гудок» проклят и теперь это обитель заблудших душ. Поэтому там и творится всякая чертовщина, пропадают люди, а по ночам, если близко подойти, можно услышать голоса призраков, стенающих о своей нелёгкой доли – быть неупокоенными и обречёнными вечно скитаться между двух миров – мёртвых и живых.
Но в одном все сходились – живым там делать нечего. Одно слово – чертово место, нечистое.
Сухов не верил в эти рассказы, считая их выдумками и сказками. По словам Эльзы, с которой он однажды решил поговорить на эту тему, в нём говорил юношеский максимализм и отсутствие чувства самосохранения, свойственного взрослым, понимающим, что такие слухи на ровном месте не возникают.
Тогда Сергей не придал значения словам Эльзы, считая, что это – её очередная причуда, но сейчас, когда выяснилась цель вылазки, Сухов задумался над словами женщины, которой он привык доверять.
Мысли промелькнули и прошли. Сергей, словно вынырнув из забытья, слышит окрик Винта.
– Тень! Сухов! Твою мать! Уснул ты что ли?
Сергей вздрагивает.
– Нет, задумался.
– Ну-ну, – лыбится Митяй, – главное, чтобы ты в бою не тормозил.
– Отставить! – рявкает Винт. – Выдвигаемся!
Бойцы выходят на улицу. Хлыщ, нарочно замешкавшись и дождавшись, когда затихнут звуки шагов по стеклу, берёт Винта за плечо.
– Почему ты им всё не рассказал, а?! Они должны знать правду.
– Правду? – удивляется командир. – А какую правду я им должен рассказать? У нас есть приказ и фора перед другими группами. Шансы есть. Это всё, что они должны знать! Пошел!
Хлыщ кивает, делает шаг и точно растворяется в сгустившейся в магазине темени. Винт идёт за ним, думая про себя, что сказали бы ребята, узнав, что Лось, при радиообмене, произнёс всего две фразы: «Спасите себя. Убейте всех…»

Глава 5
Тварь

Климовск. Полчаса спустя 

По улице Школьная, петляющей между кирпичными и панельными пятиэтажками, медленно идёт вооруженный человек в ОЗК и противогазе. Заходящее солнце, точно прибитое к низкому небосводу, царапает тусклыми лучами крыши домов. Хлыщ держит наготове СКС. Иногда останавливается, прислушивается к звукам мёртвого города, стараясь уловить хоть что-нибудь, кроме своего приглушенного дыхания. Тщетно. Ни стрекота птиц, ни отдалённого собачьего лая. Словно, чем ближе чистильщики подходят к части, тем мертвеннее всё становится вокруг.
Метрах в пятидесяти от Хлыща, прижимаясь к стенам домов, под чахлым прикрытием в виде иссохших деревьев, движется отряд из шести чистильщиков. Первым идёт Тень, за ним Винт, потом Митяй, Парша и Курц. Седой замыкающий.
Бойцы шарят стволами по окнам, готовые каждую секунду огрызнуться свинцовым дождём по противнику. Если Хлыщ замирает, то чистильщики останавливаются, ждут, пока Тень наблюдает за разведчиком и окрестностями в снайперский прицел. Когда это происходит в третий раз за десять минут, к Сергею, пригибаясь, подходит Винт.
– Видно, чего? – шепотом спрашивает командир.
– Чисто всё, – отвечает Тень, рассматривая показавшуюся из-за поворота дороги водонапорную башню и застывший чуть дальше хмурый лес.
– Сверху тоже никого?
– Пусто, – Сергей чуть смещает винтовку, – на крышах тоже, даже листья нетронутые лежат.
– Хорошо, продолжай наблюдать, – говорит Винт, отходя к бойцам.
Отряд терпеливо ждет, пока Хлыщ снова продолжит движение. Вскоре разведчик подходит к кирпичному строению, огороженному бетонным забором, поверх которого натянута колючая проволока.
Пройдя вдоль ограждения, Хлыщ останавливается возле сорванных с петель въездных ворот. Не высовываясь из-за створок, разведчик достаёт из рюкзака проволочную рамку, закрепляет в ней небольшое зеркальце и, вытянув руку, долго смотрит в отражение в стекле. Секунд через тридцать Хлыщ убирает приспособу. Выйдя на дорогу, разведчик машет рукой.
– Винт, – говорит Тень, оторвавшись от оптического прицела, – Хлыщ говорит все на сбор.
– Вижу, выдвигаемся! – бросает Винт стоящим позади него ребятам. – Митяй, Курц, вы первые. Парша, Седой за ними по моей команде. Мы с Тенью прикрываем. Потом вы нас.
Бойцы кивают. Митяй с Курцем срываются с места. Пригибаясь, он бегут к Хлыщу.
– Пасёшь их? – спрашивает Винт Сергея.
– Угу, – мычит Сухов, – контролирую.
Чистильщики добегают до Хлыща. Рассредоточиваются, держа на прицеле дорогу и лесной массив.
– Пошли! – приказывает Винт Седому и Парше, видя, что первая двойка добежала до точки.
Пулемётчик с парнем несутся по дороге, стараясь оставаться под прикрытием деревьев.
Убедившись, что бойцы держат под перекрёстным огнём четыре стороны, а Хлыщ стоит возле ворот, Винт, посмотрев на Сергея, говорит:
– Наш черёд, готов?
Тень, стараясь не подать вида, что он волнуется, кивает.
– Тогда вперёд!
Мир, рванув навстречу, суживается до размеров противогазных линз. Тяжело дыша, бойцы подбегают к забору. Винт, приказав Сухову выдвинуться по дороге вперёд метров на тридцать, быстрым шагом подходит к Хлыщу.
– Докладывай! – шипит чистильщик.
– Всё чисто, командир, – Хлыщ зыркает по сторонам, – можем заходить на точку.
Замечая, что глаза разведчика бегают из стороны в сторону, Винт спрашивает:
– А чего бздишь, раз чисто? Ты же с самого утра сам не свой! Опять чуйка твоя покоя не дает?
– В прошлый раз, – начинает Хлыщ, – она нас всех спасла. Лучше перебдеть, чем недобдеть. Ведь так, командир?
Пропустив слова мимо ушей, Винт продолжает:
– Тогда заходим! Нечего здесь отсвечивать! Мы уже к части должны подходить, а все здесь топчемся. Весь график к черту пошел!
– А ты не торопись, командир, – Хлыщ лыбится, – на тот свет мы всегда успеем, а мне ещё на этом погулять охота. Нам бы лес пройти и Сертякино, сам знаешь места какие. Чертовщина одна.
– Хоженные да неизведанные, – натужно отшучивается Винт.
– Во, во, – добавляет Хлыщ, – сам все сказал. В прошлый раз мы едва ноги отсюда унесли, а к «Гудку» так и не подошли.
– Ну, долго вы ещё фигнёй маяться будете? – рявкает, подойдя к Хлыщу и Винту, Седой. – Как целки, чесслово. Буду, не буду. Туда, не туда. Погнали! Фильтры не вечные.
– А ты язык-то придержи! – цедит Винт. – Давно крутым заделался?! – задумавшись, чистильщик внезапно добавляет: – Падла!
– В жопу, умник, иди! – харкает Седой. – Здесь тебе не перед Батей на цырлах стоять!
Видя, что чистильщики сцепились не на шутку, а Митяй, Парша и Курц и не думают их разнимать, Сергей, плюнув на приказ, прибежав с фишки, вмешивается в спор.
– Винт! – Сухов встаёт между Седым и командиром и, сам не ожидая от себя такой смелости, выпаливает:
– Харэ глотки драть! Задолбали сучиться!
Седой и Винт, опешив, смотрят на Сергея. Командир сжимает кулак, но, точно передумав бить Сухова, разражается хохотом.
Седой, тоже заржав, отвешивает Сергею подзатыльник. Повернувшись, он быстрым шагом подходит к створке ворот. Входит внутрь периметра. Пробегает метров двадцать. Останавливается перед входом в приземистое кирпичное здание с надписью: «Цех деревообработки». Входит через дверной проём внутрь. Кинув взгляд влево и вправо, Седой замечает, что с момента последней вылазки в цеху произошли изменения.
Вдоль станков и верстаков, по заляпанному грязью полу, от входа в дальней стене тянется цепочка следов. Судя по размерам и форме, сразу и не понять, кто их оставил – огромная собака или странное существо, с длинными передними лапами, напоминающими чудовищно гипертрофированные человеческие руки с острыми когтями.
Снаружи доносится топот ног. В цех забегают остальные чистильщики. Винт, посмотрев налево, тихо присвистнув, говорит:
– Вот суки, глядите, поддоны спёрли.
Чистильщики смотрят в пустой угол, где раньше лежали сложенные в ряд паллеты.
– Да, – тянет Хлыщ, – плакал наш костерок.
– Ты лучше сюда глянь, – Седой вытягивает руку, указывая на странные следы. – Хорош подарочек? Что это за хрень?
– Не знаю, – отвечает Хлыщ, – тварь какая-то.
– Собака? – спрашивает Курц.
– Нет, – мотает головой разведчик, – что-то другое, никогда не видел таких следов. Может быть, двери на всякий случай запрём?
– И выход себе перекрыть? – отрезает Винт. – Ты лучше скажи, почему снаружи, во дворе, следов нет, а здесь всё истоптано?
– Через забор перепрыгнула? – предлагает Митяй.
– Через забор? – Хлыщ тихо смеётся. – Ты ещё скажи, по воздуху перелетела! Там метра три высота, и колючая проволока поверху намотана. Умник!
– Шшш! – Винт машет рукой вперёд. – Проверяем точку, может, найдем чего. Седой! Остаёшься на выходе. Держишь тыл! Остальные! Бдим! Проверяем всё! Помним, что тварь ещё может быть здесь!
Чистильщики, включив фонари, рассредоточившись, идут полукругом по цеху. Шаг, остановка. Стволы рыскают по углам. Бойцы заглядывают под станки. Открывают шкафы, в которых рабочие когда-то хранили одежду и личные вещи.
Гулкое эхо шагов отражается от стен. В этой части цеха особенно темно. К мраку примешивается страх. Кажется, что за каждым станком таится враг или тварь, которая хочет вцепиться тебе в глотку.
«Что за фигня с нами творится? – думает Сухов, медленно продвигаясь к дальней стене. – Ещё немного и палить друг в друга начнем. Точно под руку кто пихает. Неспроста Сертякино «Чертякино» зовут. Гиблое место».
Внезапно внимание Сергея привлекают бурые пятна на деревянной столешнице. Подняв руку, Тень останавливается. К нему подходят остальные чистильщики.
– Смотрите, – шепчет Сергей, – вроде на кровь похоже.
Хлыщ наклоняется. Осматривает стол со всех сторон, затем проводит пальцем в перчатке по поверхности, подносит руку к глазам. Растерев жидкость, разведчик поворачивает голову.
– Кровь, – произносит Хлыщ, – и довольно свежая.
– Что, кто-то плюнул на стол? – удивляется Винт. – На полу ничего нет кроме собачьих или чьих там следов.
– Пока не знаю, – отвечает Хлыщ.
Разведчик обходит стол по кругу. Сквозь противогазный фильтр слышится тихий мат.
– Твою-то за ногу, что это за хрень?
Винт порывается подойти к Хлыщу, но разведчик останавливает его знаком руки.
– Стой, где стоишь, а то следы затопчешь!
Нервозность Хлыща передаётся остальным. Чистильщики озираются по сторонам, пальцы поглаживают спусковые крючки оружия.
– Что же ты такое? – говорит сам с собой Хлыщ. – Что за тварь такая?
Разведчик отходит от стола, подходит к стене, ведя по ней рукой.
– Посветите мне! – приказывает Хлыщ. – Ни черта не вижу!
Слышится щелчок. Помещение озаряет яркий свет мощного светодиодного фонаря Винта, приберегаемого им на всякий случай.
– Сюда свети, – продолжает разведчик, – под потолок!
Луч поднимается выше, выхватывая из тьмы куски стены с осыпавшейся штукатуркой. Раздаётся тихий свист.
– Ни… хера себе! – Митяй подаётся вперёд. – Что это такое?!
Чистильщики подходят к стене. Они видят, что под потолком виднеются четыре длинных глубоких царапины, словно кто-то резко, точно вилами, провёл по поверхности.
– Ого! – восклицает Винт. – Знатная волчара!
– Это не волк и не собака, – шипит Хлыщ, внимательно осматривая следы, – это что-то другое.
– Медведь? – испуганно вворачивает Парша, вцепившись в рукоятку «ублюдка».
Хлыщ мотает головой.
– На полу только следы этой твари, других нет. Видимо, когда она проходила рядом со столом, её ранили. Может, пальнули в башку, но задели лишь чиркачём. Поэтому и кровь только на столешнице. Затем, – Хлыщ вертит головой по сторонам, – она зачем-то встала на задние лапы, видите, – разведчик показывает на борозды от когтей на полу, – и, вытянувшись, провела передними лапами, или… – Хлыщ задумывается, – даже руками, по стене. Поэтому и следы такие странные, словно махнули чем-то острым.
– Руками? – переспрашивает Винт. – Ты серьёзно?
– Да он разводит нас как салаг! – кипятится Митяй. – На слабо берёт. Это прикол такой, да?
Хлыщ внимательно смотрит на чистильщиков, затем переводит взгляд на Сухова. Сергею становится не по себе, едва он вспоминает, что несколько месяцев назад, когда он с Эльзой уходил из Северово, они оставили в селе странную волчицу, готовую принести приплод. Эльза тогда ещё назвала её волкособом. И сейчас, Сергей почему-то подумал, что эта необычная тварь – мутант, потомок Даны.
– Я не так сказал, – голос Хлыща, словно из тумана, долетает до Сергея, – не руки в смысле как у человека, а лапы, похожие на руки.
– Как у оборотня? – дрожащим голосом уточняет Парша.
Хлыщ жмёт плечами.
– Типа.
– А куда оно делось? – Парша испуганно озирается по сторонам.
– Мы ещё не весь цех обшарили, – понизив голос, отвечает Хлыщ, – здесь ещё чердак есть, и в дальний конец пройтись надо, – разведчик машет рукой в самую тёмную часть здания. – Там мы обычно располагаемся на отдых и перекус. Там же и костёр палим. Там и выход ещё один есть. Точнее ворота для вывоза продукции.
– Так, бойцы! – командует Винт. – Выдвигаемся по двое! Смотреть в оба! В огневой контакт без особой нужды не вступать!
Чистильщики выстраиваются в цепь. Сухов идёт в паре с Хлыщом по центру. Винт и Митяй двигаются по правой стороне. Курц и Парша крадутся слева.
Кажется, что в звенящей тишине, повисшей в цеху, слышно, как колотятся сердца людей. Толстый слой грязи и пожухлая листва, наметённая сквозь разбитые окна, скрадывают звуки шагов. Лишь ветер свистит где-то под крышей, тихо завывая в балках перекрытия.
Лучи фонарей выхватывают из сумрака отдельные детали цеха, которые складываются в единую картину. Судя по перевёрнутым столам, разбитым станкам и сорванным со стен полкам, в этой части мастерских побывали мародёры. Не найдя, чем поживиться, они тупо выместили злость на оборудовании, поломав, что смогли. А вот дальше почему-то не пошли.
Чистильщики, внимательно наблюдая за каждым движением Хлыща, идут вперёд. Разведчик, сделав знак остальным остановиться, подходит к двери, ведущей в цех готовых изделий, затем поворачивает голову, машет. К разведчику подходит Винт.
– Гляди, знатно намолотили!
Хлыщ проводит рукой по изрешечённой пулевыми отверстиями двери.
– Из автомата палили, – говорит Винт, – причем очередями и во все стороны, смотри, как пули легли, веером. Что за хрень здесь творилась, а?
– Надо войти и проверить, – отвечает Хлыщ, – чего гадать?
– А если… – Винт, понизив голос до шёпота, кивает в сторону помещения, – там сидит кто?
Хлыщ мотает головой.
– Поверь мне, – разведчик сверкает глазами, – живых там нет. А если кто и есть, то только жмурики, нам ли их бояться?
– Тебе виднее, – усмехается Винт, – но, если что, прикроем. – Черти! – чистильщик поворачивает голову. – Готовсь! Валить всё, что оттуда покажется! Ты! – палец упирается в грудь Митяя. – Держишь, светишь по моей команде, – Винт передаёт бойцу фонарь, – и только попробуй его сломать!
Хлыщ, видя, что бойцы приготовились и держат дверь на прицелах, взявшись за ручку, плавно поворачивает её. Двинув стволом СКС в дверь так, чтобы она резко распахнулась, разведчик рывком уходит с линии огня, прижавшись спиной к стене.
Пять пар глаз жадно вглядываются во тьму, царящую в помещении. Ни шороха, ни звука. Винт знаком руки приказывает Митяю посветить фонарём в проём.
Яркий луч выхватывает куски цеха. Видны длинные пустые стеллажи, тянущиеся по левой стороне, несколько металлических столов и направляющая балка под потолком, по которой в своё время перемещалась таль.
Винт, целясь из АК-74М, медленно подходит к двери. Вглядывается в сумрак.
– Хлыщ, входишь за мной. Сухов, – обращается Винт к Сергею, – отходишь к окну и держишь под прицелом выход. Если кто выскочит кроме нас, палишь без предупреждения. Понял?
Сухов кивает.
– Остальные, – Винт оборачивается, – приготовиться! Ждать моей команды!
Убедившись, что ребята целятся в проём, Винт заходит внутрь помещения. Хлыщ следует за ним.
Секунды кажутся вечностью. Пальцы чистильщиков, оставшихся снаружи, до хруста в костяшках сжимают рукоятки оружия. Бойцы внимательно следят, как луч налобного фонаря мечется по стенам. Из помещения доносится шорох, затем слышится чертыханье и вскоре Винт кричит:
– Чисто! Заходим!
Бойцы срываются с места, забегают в цех. Замерев по приказу Винта, чистильщики озираются по сторонам.
– Опа! – восклицает Митяй, светя фонарём и заметив следы от пулевых отверстий на стенах, а на полу лужу крови. – Сколько натекло! Откуда?
– А ты вверх глянь, – говорит Хлыщ.
Бойцы поднимают головы. Чистильщики видят, что с потолка, сквозь щели между досок, сочится алая капель.
– Что там? – отходя на всякий случай к стене, спрашивает Парша.
– Сейчас проверим, – Винт поворачивает голову: – Хлыщ, Тень, лезьте на чердак, остальные прикрывают. Если там, кто раньше времени шевельнётся, – Винт намеренно повышает голос так, чтобы его могли хорошо услышать на верху, – ебашим в потолок из всех стволов, но палим только по моей команде. Усекли?
– Поняли, командир!
– Пошли, – разведчик пихает в бок Сергея, – нам туда, – Хлыщ указывает на крутую металлическую лестницу у стены, ведущую наверх.
– Может, я вместо Сухова пойду? – встревает Митяй.
– Нет! – отрезает Винт. – Здесь не нахрап, а внимание требуется. Хлыщ, Тень живо! Сухов, – добавляет командир, – как залезешь, если там все чисто, выходишь на крышу через окно, сечёшь за местностью из снайперки и держишь периметр. Понял?
Сергей кивает.
– Тогда, чего стоим?! – Винт обходит лужу. – Дохляки заждались! Погнали!
Разведчик и снайпер не заставляют просить себя дважды. Бойцы подходят к лестнице. Хлыщ кладёт руку на плечо Сухова.
– Как полезем, не суетись. Я иду первый. Ты сзади. Ступим на верхнюю площадку, упираешь ствол в люк в потолке и, чуть приоткрыв, держишь его. Я прикрываю тебя, потом лезу, ты за мной. Дальше по обстановке. Сам знаешь.
Сергей не отвечает. Сквозь переговорную мембрану слышно его учащённое дыхание. Вдох. Выдох. Сердце бьётся медленнее. Протерев запотевшие линзы противогаза, Сухов берётся за поручень. Лезть в ОЗК, на чердак, даже по лестнице, та ещё задача. Хочется содрать с себя ненавистную «химзу», которая, кажется, стала второй кожей. В бахилах хлюпает, пот льёт по лицу. Бельё прилипло к телу. Тень лезет наверх, чувствуя затылком, как спину буравят взгляды чистильщиков.
«Винт снова меня решил проверить, – думает Сергей. – Типа, оправдываю ли я своё прозвище. Ничего, я вам всем покажу!»
– Дошли, – шепчет Хлыщ, стоя одной ногой на узкой площадке. – Готов? – разведчик целится в проём из СКС.
Сергей кивает. Ствол «мосинки» упирается в люк, ведущий на чердак. Поднатужившись, Сухов приоткрывает его, стараясь не высовываться и каждую секунду ожидая выстрела в лицо.
– Держишь? – раздаётся под ухом голос Хлыща.
– Угу, – мычит Сергей.
– Вроде чисто. Теперь мой черёд, – продолжает Хлыщ, – двинься.
Сухов поворачивается боком, а Хлыщ, встав на верхнюю ступеньку и включив налобный фонарь, с удивительной для одетого в ОЗК человека лёгкостью, буквально ныряет в черноту проёма.
Сверху доносятся чертыханье, скрип, затем звук шагов. Доски прогибаются под тяжестью разведчика. Секунд через тридцать люк распахивается настежь.
– Лезь за мной! – разведчик светит в лицо Сергея. – Чисто! – кричит Хлыщ вниз. – Винт, давай сюда!
– Чего там? – спрашивает чистильщик.
– Жопа! – лыбится Хлыщ. – Сам увидишь.
Винт глухо матерится. Приказав остальным оставаться на месте, чистильщик залезает на чердак.
– Я тебе, что, пацан, приказал? – злится Винт, видя, что Сергей точно завис, рассматривая лежащее на балках перекрытия обглоданное до костей тело человека в изодранном «аладдине». – Трупаков давно не видел?! Марш на крышу! Чтоб духа твоего здесь не было через секунду!
Сухов, стиснув ложе винтовки, перепрыгивает через балки перекрытия, подбегает к окну. Подняв створку, он осторожно вылезает на крышу.
– Кто его так? – спрашивает Винт у Хлыща. – Та тварь?
– Больше некому, – разведчик присаживается на корточки, – сам посмотри, – Хлыщ светит фонарём на тело, – собиратель точно на скотобойне побывал.
Луч скользит по туловищу с разорванной грудной клеткой, обгрызенными ногам и выеденными внутренностями.
– А сердце, я думаю, он оставили на десерт, – Хлыщ показывает на вывернутые наружу рёбра, – всё подчистую сожрал. Лакомился!
Встав, разведчик носком ноги переворачивает тело. Осматривает его.
– Думаю, – продолжает Хлыщ, – он сначала обездвижил его. Гляди, – разведчик вытягивает руку, указывая на ноги, – сухожилия порваны. Наверное, чтобы не убежал. Затем, – Хлыщ смотрит на лицо трупа, – судя по ранам, он выел ему глаза, ещё живому.
– Почему ты так думаешь? – Винт чувствует, как к горлу подкатывает тошнотворный ком.
– По ранам, – отвечает разведчик, – уши порваны, на щеках следы от когтей и зубов, и он с него снял скальп. Значит, мародёр, скорее всего, сопротивлялся, головой мотал, а тварь, сдернув вместе с волосами противогаз и прижав лапой его харю, стала жрать.
– Это конечно всё интересно, – Винт меняет тему разговора, – только, следопыт ты наш, скажи, чего здесь собиратель один делал. Мародёры так не ходят, где его автомат и как тварь залезла сюда, на чердак.
– За товарищей этого бедолаги не скажу, не знаю, может, разбежались, – Хлыщ ухмыляется. – Но думаю, его бросили, как самого слабого, на съеденье, а сами ноги сделали.
– С чего ты взял? – удивляется Винт.
– Возле окна следы от обуви, два средних, одни поменьше, и отпечатки от ботинок размера сорок шестого – сорок седьмого – это четыре человека, – разведчик поворачивает голову, – думаю, собиратели залезли сюда, вскрыв грузовые ворота снаружи, поэтому и следов во дворе не было. Походили по цехам, толком ничего не нашли. Наверное, решили перекусить, поэтому дальше не пошли, да и зачем на входе светиться, топтать. Мы же, если что, через главный вход пойдём. А следы – это палево. Затем поднялись сюда, типа отдохнуть на чердаке, там, – Хлыщ машет рукой в угол, – пара свёрнутых спецовок валяется, поджопники, а другана своего на стрёме внизу оставили. Тварь пришла, тот увидел её там, где кровь на верстаке, стал палить. Может, зверя ранил, но почему-то не смог убить. Затем он убежал и, со страху, стал стрелять во все стороны, потом залез сюда, прямо по лестнице, мутант за ним, а собиратели тем временем дёрнули по крыше. Типа, кто не спрятался, я не виноват. Вот его и слопали. Страшная смерть. Врагу не пожелаешь.
– А автомат где?! – Винт теряет терпение. – Не тварь же его забрала, если ты говоришь, что друганы его сразу дёрнули, а?!
– Хрен его знает! – Хлыщ пожимает плечами. – Я тебе что, Нострадамус, всё знать? Может, он сначала, когда лез, автомат на чердак закинул, а собиратели его себе забрали, кинув товарища. Одно скажу, такого хищника мы ещё не видели, а значит, надо приготовиться к худшему.
– Эй, долго вы там ещё трепаться будете? – кричит снизу Митяй. – Достало уже. Солнце заходит. Мы чё мля, здесь до ночи торчать будем?! Идём мы сегодня в «Гудок» или нет?
Винт открывает рот, чтобы разразиться бранью, как снаружи раздаётся винтовочный выстрел. Хлыщ поворачивает голову. Не дожидаясь приказа, разведчик бросается к окну. Винт бежит за ним, краем глаза заметив, что в чердачном проёме показалась противогазная харя Митяя.
– В кого шмалял? – выпаливает Винт, видя, что Сухов, лежа на скате крыши и положив винтовку на конёк, выцеливает кого-то на дороге.
Сергей не отвечает. Ствол «мосинки» медленно смещается левее. Винт порывается подойти к Сухову, но его останавливает Хлыщ.
– Не мешай пацану, – шипит разведчик на ухо командиру, – он дело знает. Глаз – алмаз. Закончит, сам расскажет.
Винт кивает и буквально осаживает ударом кулака в грудь громыхающего ботинками по шиферу Митяя.
– Ты чего?.. – чистильщик сгибается, пытаясь отдышаться.
– Тише ты, громила! – ярится Винт. – Разбегался как конь.
В этот момент грохает второй выстрел. Вслед за ним слышится отчаянный скулёж.
Сергей поворачивает голову, смотрит на ребят.
– Попал? – спрашивает Винт.
– Да, – кивает Сухов, – минус два.
– Кто? – Хлыщ становится на конёк, вглядываясь в серую хмарь.
– Псы, – рубит Сергей, – здоровые правда, не то что обычные доходяги, которые по свалкам шарятся.
– А тварь? – Винт, не дожидаясь ответа, подходит к Хлыщу.
– Не видел, – врёт Сергей, не решаясь признаться, что немного растерялся и не выстрелил, увидев в прицел мутанта – тварь в виде огромного волка-альбиноса с передними руколапами, заканчивающимися острыми когтями.
– Хитрая сука, – цедит Хлыщ, – видно сразу ушёл, раз собаки решили появиться. Где они?
– Там, по дороге, – машет рукой Сухов, – метрах в двухстах отсюда, на повороте лежат. Точнее, одна прямо на дороге, а вторая на обочине за деревьями.
– А чего второй пёс, раз ты первого уложил, дёру сразу не дал, или ты нам туфту прогоняешь? Промазал сначала? – язвит Митяй.
– А ты сам сходи и проверь, – спокойно отвечает Сергей, – может, ещё кого найдёшь, а то только языком чесать можешь, да патроны ныкать.
Сквозь линзы противогаза видно, как глаза Митяя наливаются кровью. Чистильщик сжимает кулак. Замахивается.
– Харэ! – рявкает Винт. – Задолбали оба! Только писюнами и меряетесь! Там наш бой! – командир вытягивает руку, указывая вперёд. – Бегом вниз. Меняем фильтры, ссым, кому надо, и выступаем. А если, вы оба, ещё раз рты раззявите, зубы повыбиваю. Поняли?
Митяй и Сергей кивают и быстро уходят с крыши. Вслед за ними идёт Винт. Потом спускается Хлыщ.
Но, почувствовав чей-то взгляд, разведчик останавливается. Повернув голову, Хлыщ всматривается в наступающую темень. Ему кажется, что из сумрака на него пялится пара злобных буркал, прожигая огнём почти человеческой ненависти.
«Что же ты такое, – думает разведчик, – хочешь сожрать меня, но понимаешь, что мы тебе не по зубам? Или думаешь, как напасть? Понравилось лакомиться человечиной?»
Наступающий вечер хранит молчание. Разведчик обращается вслух. Проходит секунд тридцать, как раздаётся окрик Винта:
– Хлыщ, какого лешего ты там забыл?! Шевелись! Мы люк закрываем!
– Иду! – разведчик ныряет в окно, проходит по чердаку и, внезапно вздрагивает, услышав, как над дорогой несётся подгоняемый ветром протяжный злобный вой…

Глава 6
Сертякино

Ночь. Дорога. Лес недалеко от поселка Сертякино 

Полная луна, вынырнув из-за облаков, скалясь, пялится на отряд чистильщиков, медленно продвигающийся по разбитой дороге. Бойцы крадутся как призраки, следуя за Хлыщом.
По асфальту змеятся глубокие трещины. Ямы в дорожном полотне заполнены водой. Под ногами чавкает грязь. Ветер шелестит пожухлой листвой в верхушках деревьев. Кажется, что кто-то тихо плачет в ночи, поминая живых в этом проклятом богом мире. Страх перед неизвестностью сковывает движения чистильщиков, виснет пудовыми гирями на ногах, заставляет постоянно оборачиваться, чтобы проверить, не бежит ли тварь, сожравшая мародёра.
– Не нравится мне всё это, – жалуется Парша, оглядываясь по сторонам. По спине парня, несмотря на ночной холод, струится липкий пот. – Мы здесь как на ладони. – Парша зябко поёживается, стараясь не смотреть на жуткого вида деревья, раскинувшиеся по обе стороны от дороги.
Кажется, что искривлённые, покрытые, как кожей, тёмно-зелёным мхом, стволы вытягивают руки-ветви к чистильщикам, норовя зацепить ОЗК и дорваться до плоти острыми сучьями. Кроны смыкаются над головой. Давят, как пресс, словно собираются размазать жалких людишек, осмелившихся нарушить покой безмолвных стражей.
– А ты не бзди раньше времени, – тихо смеётся Митяй. – Мы ещё до «Гудка» не дошли, а ты уже обделался. Что с тобой в части будет?
– Разговорчики! – шипит Седой. Пулемётчик, идя замыкающим, отвешивает подзатыльник Митяю. – Молча гребите! Лучше по сторонам смотрите, а то ту хрень, которая собирателя обглодала, пропустите. Тоже мне бойцы, с вами только склады шмонать, да бабам сказки рассказывать.
Посчитав за благо не злить Седого, Митяй, выматерившись про себя, водит стволом «ублюдка» по сторонам. Чистильщик мысленно прикидывает, успеет ли он, при нападении мутанта, спрятаться за Паршу и открыть огонь.
Рука парня сама собой тянется к налобному фонарю. Митяю хочется включить его, точно тусклый свет может защитить от твари, рыскающей где-то там, в ночи, и чей леденящий душу вой чистильщики повторно слышали с минуту назад.
Говорят, что страх заразен. Стоит подхватить одному, как он, точно болезнь, передаётся другому. Митяй, до рези в глазах всматриваясь с бешеную пляску теней среди деревьев, чувствует, как воспалённое воображение само собой дорисовывает игру разума, складывая из разрозненных деталей общую картину.
Парню кажется, что между деревьев движется серая тень. Ещё мгновение, и во тьме загораются красные огоньки хищных буркал. Затем тварь рывком срывается с места, чтобы через секунду рассыпаться и снова стать частицей леса – качающейся на ветру веткой или замшелым пнём.
Митяй трясёт головой, сбрасывая наваждение, смотрит вперёд, стараясь разглядеть идущего впереди Хлыща. Но взгляд, сам собой скользнув по спинам Курца и Винта, упирается в затылок Сухова. Тень, словно почувствовав это, чуть поворачивается, так, чтобы краем глаза заметить, как на него пялится Митяй.
«Чё, всё никак не уймёшься, сучонок? – мысленно спрашивает Сергей. – Ничего, дорога длинная, всякое может случиться и…»
Сухов, вздрогнув, затыкается, гоня прочь мысли об убийстве Митяя, которого ему неожиданно захотелось придушить голыми руками. Или взять камень и размозжить голову, лупя по черепу, пока мозги чистильщика не выплеснутся на асфальт.
«Что-то странное происходит с нами, – думает Сергей, – точно подначивает кто, толкает, заставляя думать о плохом, накачивая ненавистью. Вот всё говно и лезет из нас».
Сухов усилием воли заставляет себя переключиться и думать о другом. Сергей, несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, «включает» ночное зрение – дар и одновременно проклятье, позволяющее видеть в темноте. Мир окрашивается в серые краски. Детали, которые ещё секунду назад в тусклом лунном свете казались серыми и едва различимыми, становятся осязаемыми, приобретая четкие контуры и объём.
Сергей видит, как Хлыщ, замерев, опускается на колено, подносит к маске противогаза монокуляр ПНВ – «циклопа», как его называют в отряде, и долго вглядывается в темноту, будто пытаясь разглядеть что-то за поворотом. Сухов оборачивается. Винт, видимо уже привыкнув к ежеминутному мандражу разведчика, знаком руки приказывает всем остановиться.
Чистильщики садятся на одно колено, берут оружие на изготовку. Сергею кажется, что вместе с возможностью видеть в темноте он обрёл способность слышать мысли других. Понимая, что это всего лишь бред воспалённого воображения, Сухов включается в игру, прислушиваясь к своему внутреннему голосу.
«Чем ближе мы подходим, тем труднее становится, – нашептывает на ухо незримая сущность. – Точно кто-то не пускает, заставляет повернуть назад, а ещё лучше – бежать без оглядки. Беги! – голос буквально врывается в мозг Сергея. – Или сдохнешь! Вы все сдохните!»
Вопль разрывает мозг. Сухову хочется выбросить винтовку, упасть и, зажав уши, кататься по земле. Кровь тугими толчками пульсирует в висках. Сергей недоумённо озирается по сторонам. Судя по надсадному пыхтению остальных, чистильщики испытывают те же самые ощущения.
Сухов видит, что к Винту, вопреки отданному приказу «не высовываться», подходит Рома Курцев, которого все зовут Курц. Обычно молчаливый, даже угрюмый парень, из которого лишнего слова не вытянешь, едва не срывается на крик:
– Командир! Надо поворачивать! Они идут за нами!
– Кто? – переспрашивает Винт.
– Они! – выпаливает Курц, оглядываясь по сторонам. – Они повсюду! Смотрят на нас! Ждут! – парень почти визжит. – Твари!
Сергей замечает, что палец Курца дрожит на спусковом крючке АК-74.
«Ещё шмальнет, – думает Сухов, уходя с линии огня, – влипли мы с этим заданием».
– Отставить панику! – взрывается Винт. – В строй, я сказал. Бегом, падла! Ещё раз высунешься, завалю!
Курц, что-то невнятно пробурчав, занимает своё место в построении. Винт поднимается с колена. Пройдя мимо Сергея, чистильщик подходит к Хлыщу. До слуха Сухова долетают обрывки фраз:
– Какого чёрта ты тупишь? Мы так до утра будем идти. Тут всего ничего осталось!
– Там… – Хлыщ машет рукой, показывая вперёд. – В посёлке что-то есть. И оно ждёт нас!
– Тогда пойдём и познакомимся! – приказывает Винт. – Живо! А если ты, сука, снова тормознёшь нас без повода… – видно, что чистильщик подбирает слова, – а… – машет Винт рукой, – двигаем.
Хлыщ кивает.
– Я чуть вперёд уйду. Вы за мной, но близко не подходите. Держите дистанцию метров в сто. Если засада, то я почувствую. Крайний вариант – спровоцирую их. Если услышите пальбу, тогда ходу ко мне, но не раньше.
– Уверен? – спрашивает Винт.
– Сам знаешь, – лыбится разведчик, – я тебя не подводил.
– Родные стены помогают? – подначивает Винт Хлыща. – Давно же мы здесь не ходили.
– Наверное, – разведчик жмет плечами, – Сертякино пройдём, а там и до «Гудка» два шага. Выведу. Будь уверен, – неожиданно добавляет Хлыщ, – как-никак вырос здесь.
Винт кивает. Подождав, пока разведчик скроется в темноте, он тихо отдаёт команду:
– Двинули…
Через несколько секунд отряд, точно канув в омут, растворяется в темноте за поворотом. Чистильщики не заметили, как позади них дорогу перебежала серая тень, которая скрылась между деревьями…

* * *

Пятнадцать минут спустя. Дорога на Сертякино 

– Ну вот, а ты боялся, – Митяй обращается к Парше, – как баба нюни распустил.
– Да пошел ты! – храбрится парень, провожая взглядом лес, который остался позади. – Без тебя тошно.
– Это только начало, ягодки впереди.
Митяй чувствует, что чем больше он издевается над Паршой, тем меньше боится сам. Чистильщик поворачивает голову. Деревья, которые ещё недавно казались живыми, давили, нависая над головой, вновь становятся просто дубами, березами и елями.
Отряд упрямо движется вперёд. Прямо по ходу, справа, в призрачном лунном свете вырисовываются контуры частных домов. Чуть дальше и левее виднеются две чёрных громады промзданий. Повинуясь знаку Винта, чистильщики группируются плотнее.
– Уходим с дороги, – шепчет Винт, – ждем Хлыща. Тень, дуй туда, – чистильщик указывает на кусты, раскинувшиеся возле обочины, – там хорошее место для наблюдения. Седой, тыл! Остальные рядом со мной. Парша, Митяй, правый сектор. Курц левый. Далее, действуем по обстановке.
Бойцы с чёткостью хорошо смазанного механизма, группами по двое и прикрывая друг друга, перебегают к раскидистому дереву, стоящему у дороги. Каждый занимает указанное ему место. Чистильщики смотрят по сторонам. Ждут. Сердца превращаются в метроном, который с каждым ударом приближает конечную цель.
Минут через пять раздаются тихие шаги. Хлыщ быстро идёт по обочине, стараясь не наступать в чавкающие жижей лужи. Увидев вышедшего из засидки Винта, разведчик направляется к отряду.
– Ну, чего выяснил? – спрашивает Винт, окидывая взглядом заляпанного с ног до головы грязью Хлыща. – Ты что, ползал?
– А, – отмахивается разведчик, – сам знаешь, в нашем деле, чем больше говна, тем целее будешь.
– Деда видел? – продолжает Винт.
– В том-то и дело, – серьёзнеет Хлыщ, – Травник пропал!
При этих словах Седой, а особенно Курц, Парша и Тень обращаются в слух. Ребята многое слышали о загадочном Деде – старике-отшельнике, внешне похожем на натурального домового и живущем, по слухам, где-то в Сертякино, но которого мало кто видел. Большинство же укрываемых вообще считали, что Дед – миф, придуманный несколькими чистильщиками, чтобы травить байки у костра. Уж слишком необычной казалась сама вероятность, что в опустевшем после Удара посёлке живёт старик, по слухам, выращивающий в теплице забористый самосад. Сигарет-то, днём с огнём теперь не сыщешь. Всё скурили, а трубки есть у многих, только не каждому по карману – табачок от Деда. Спичечный коробок со смесью ценится на вес золота, точнее – пригоршню патронов.
Причём старик этот, которого за глаза чистильщики зовут Травником, не местный, а пришлый. Единственный из людей, кто, наплевав на все страхи, осмелился поселиться в заброшенном посёлке – проклятом месте – месте, где, побыв час-другой, начинает мерещиться всякая чертовщина, а от боли раскалываться голова. А вот Деда, почему-то, эта хрень не берёт. И мародёры его не трогают. Торгует себе по тихому, меняя табак и лечебные травяные настойки на еду и патроны к вертикалке.
– Ты чего, прямо до него дошёл? – удивляется Винт. – Он же не любит этого. Захочет, сам покажется.
– Нет времени в хотелки играть, – отрезает Хлыщ, – и так всё через одно место пошло, вроде идём, а на самом деле тащимся. Я хотел у него спросить, может, он видел чего, или слышал. Чего те мародёры здесь делали? Куда пропали? Что за тварь здесь шастает?
– Ага, – в разговор встревает Седой, – так тебе Дед и расскажет. Помнишь, что он в прошлый раз учудил?
– Забудешь такое! – Хлыщ улыбается. – Хватило дурости с ружьём выйти, против нас с автоматами!
– А может, Дед, опять на дальняки ушел? – предлагает Винт. – Он же любит шастать, бирюк старый, точно лешак.
– Нет, – Хлыщ мотает головой, – я в дом не заходил, но почувствовал, что его там нет.
– Ну, так значит, точно, опять где-то бродит! – Винт теряет терпение.
– Ты не понял, – Хлыщ переходит на шепот, – там всё мертво, жизни нет, дом холодный, как выпотрошенный труп.
– Чтоб тебя! – бесится Винт. – Опять ты за своё! Я же предупреждал, хватит с меня твоего шаманства!
– Погодь! – Хлыщ оборачивается. – Тсс!.. Слышали?
Чистильщики, целясь во тьму из всех стволов, напрягаются, пытаясь хоть что-то расслышать сквозь завывания ветра. Проходит секунд тридцать, но хладный поток всё так же свистит в верхушках деревьев.
– Чего там? – Винт шарит стволом по сторонам. – Я ни черта не слышу!
– Хрен его знает, – разведчик пожимает плечами, – шаги почудились, и шепотом вроде говорили. Тихо-тихо так, – Хлыщ замолкает и, подумав, добавляет: – как мертвецы…
– Что за бред ты несёшь! – злится Винт. – Дохлые не говорят! Выдвигаемся! Застоялись мы здесь, призраки ему уже мерещатся!
– А куда, к Деду? – спрашивает Хлыщ.
– Нет! – режет Винт. – Достал ты уже с ним, – в «Гудок». На обратном пути к нему заглянем.
– Как скажешь, – разведчик поворачивается, – как скажешь…
– С дороги сходим, – Винт обращается к Митяю, Курцу, Сергею и Парше, – слишком открыто. Поворачиваем направо, идём между домами. Седой, ты знаешь куда. Проходим до развилки, поворачиваем налево. Там все время прямо. Хлыщ, мы за тобой.
– А может, по дороге пойдём, как и шли? Я впереди, Тень наблюдателем, потом вы? – предлагает разведчик.
– Нет, – цедит Винт, – двигаемся сквозь Сертякино. Если те мародёры где-то бродят, то могут ждать нас на дороге. Место там открытое, хорошо простреливаемое с двух сторон.
– А чё, в посёлке засаду сложно организовать? – по голосу Хлыща видно, что он, и на него это совсем не похоже, бесится.
– Вот ты и сделай так, чтобы мы в неё не попали! – Винт с силой хлопает Хлыща по плечу. – Ты понял приказ, умник!
Разведчик нехотя кивает. Вскидывает СКС и точно растворяется в ночи. Отряд следует за ним.

* * *

СНТ Сертякино. Пять минут спустя 

Чистильщики идут, прижимаясь к заборам, внимательно наблюдая за окнами домов. Луна прячется за облаками. Тьма сгущается, становится осязаемой, точно плеснуть чёрной краской. Бойцы стараются не отставать друг от друга, идя след в след.
Тяжелое дыхание разносится по улице. Отражается эхом от стен. Дойдя до перекрёстка, бойцы, встав у забора, напротив большого коттеджа с серой крышей, озираются по сторонам. Чистильщиков не покидает ощущение, что кто-то или что-то смотрит на них, пялится из окон, выжидая удобного момента, чтобы напасть.
– Ты! – палец Винта упирается в грудь Курца. – Остаёшься с Седым здесь, держите дорогу. Парша, Митяй! Вы бегом прямо. Смотрите, что на том перекрёстке, – Винт машет рукой вперёд. – Тень за мной, ищем Хлыща, а то он опять где-то завис!
Чистильщики выполняют приказ. Разбегаются. Седой, проводив взглядом скрывшихся за поворотом Винта и Сергея, подходит к Курцу.
– Сыкотно, да? – чистильщик водит стволом пулемёта по дороге.
Курц молчит.
– Это хорошо, что тебе страшно, – продолжает боец, – тот, кто не боится, дохнет первым. Только дураки не боятся.
– А тебе страшно? – чувствуя, как внутри нарастает волна злости, спрашивает Курц.
Седой поворачивает голову, внимательно смотрит на парня, затем, сквозь зубы, цедит:
– А ты меня в труса… или придурка записать хочешь?
Опешив, Курц не знает, что ответить.
– Не ссы, Ромик, – бросает Седой, – нам с тобой вместе ещё долго шастать. Ты сектор держи, не боись, это я так, шуткую с тобой, чтобы ты раньше времени штаны не обделал.
Курц, выдохнув, вскидывает автомат и отходит на пару метров в сторону. Парень наблюдает за дорогой. На секунду ему кажется, что с той стороны, откуда они пришли, мелькает тень. Боец подаётся вперёд. В этот момент из-за облаков показывается луна. Призрачный свет падает на крыши домов, серебрит верхушки деревьев, заползает в коттеджи, окрашивая стены мертвенным сиянием.
«Нас точно куда-то затягивает, – думает Курц, – сначала тварь эта, теперь Винт зачем-то решил отряд на группы разбить, чтобы нас проще перещёлкать было? Чертовщина какая-то. Сами лезем в петлю!»
Парень, опустив автомат, прислоняется к забору из тонкого профлиста, который проминается под его весом. По пролёту бежит гудящая волна. Тотчас со стороны дома грохает автоматная очередь. Пули сочно барабанят по металлу, пробивая сталь. Курц, застыв, точно издалека слышит окрик Седого:
– Падай, придурок!
Парень валится на спину и чувствует, как руку жалит острая боль. Вскрикнув, Курц отползает от забора. Вокруг него взметаются фонтанчики земли. Парень, шипя и матерясь, видит, как Седой открывает огонь из пулемёта по окнам дома. Затвор сочно лязгает. Гильзы падают в грязь. По дороге мечется испуганное эхо выстрелов.
Бам! Бам! Бам! Бам! Бам! Бам!
Седой лупит длинными очередями. Тонко звенит разбитое стекло.
– Отползай! Отползай, мать твою! – орёт чистильщик. – Пока я их прижал. В сторону откатывайся!
Мир для Курца окрашивается огненными всполохами, несущими в себе смерть. Подавив в себе паническое желание – вскочить и бежать без оглядки, парень перекатывается по дороге. Линзы противогаза заляпывает грязь. Верх и низ смешиваются в пульсирующую чехарду света и тени.
«Скорее! Скорее! – вопит внутренний голос парня. – Ты же хочешь жить?! Тогда шевелись!»
Ударившись коленями о газонный бордюр, Курц привстаёт и, перевалив через него, ныкается за бетонным столбом, словно электрическая опора может его защитить.
В голове парня стоит звон. Голова туго соображает. Кажется, что с момента первого выстрела прошла целая вечность. Протерев линзы, Курц осматривается. Он видит, что в ответ на безостановочную пальбу Седого, уже из мансардного окна кто-то огрызается ответным огнём. До слуха Курца долетает сухой щелчок, а эхо пулемётных выстрелов замирает вдали.
– Прикрывай!
Седой, спрятавшись за кирпичным столбом забора, отщелкивает дисковый магазин, меняя его на обычный. Курц, точно очнувшись от сна, приставив приклад к плечу, жмет на спуск, паля из АК-74 отсечками по три патрона.
Бам! Бам! Бам!
Пули ложатся кучно, точно вокруг окна. В доме вылетает рама, затем слышится треск крошащегося шифера. Курц краем глаза замечает, как к ним, по улице, прижимаясь к заборам, бегут Митяй и Парша.
– Стоять! – орёт Седой, дёргая рычаг затвора. Ребята замирают. – По моей команде!
Перекатившись, Седой поднимает РПК над головой. Слышится грохот короткой очереди. Чистильщик, дёргая спуск, пригибаясь, несётся вдоль пролёта. Добежав до ворот, Седой прячется за оббитой толстым металлом калиткой. Кивает Курцу: «Жги на всю!» – затем, повернув голову, глядя на Митяя и Паршу, Седой поднимает руку.
Курц, поставив переводчик огня на букву «А», утапливает спусковой крючок. Из АК вырывается длинная очередь.
– Пошли! – шепотом орёт Седой, резко опуская руку.
Митяй и Парша срываются с места. Подбегают к Седому.
– Что случилось? – тараторит Парша.
– Просрали мы собирателей, – Седой тяжело смотрит на парня, – или по задам обошли, откуда не ждали, или в доме сидели, пока мы терки вели. Эй! – кричит чистильщик Курцу. – Сильно тебя зацепило?
Парень мотает головой.
– Чиркач!
– Тогда сиди там и не высовывайся!
Седой смотрит на дорогу.
– Чего мы ждем? – палец Митяя пляшет на спуске. – Надо входить и перебить их всех!
– Погодь, торопыга! Ждём Винта и остальных! – Седой осматривается. – Они не рыпнутся из дома, зуб даю. Поэтому, я остаюсь здесь, а ты, – чистильщик смотрит на Паршу, – берешь свою жопу в руки и бежишь как мышь к тому дому, – палец тычет в дальний приземистый коттедж с металлической кровлей. – Там перекрёсток, увидишь движуху, валишь из своего «укорота» всё что движется.
Придав Парше скорости ударом приклада по спине, Седой обращается к Митяю:
– Ты, по тихой обходишь дом справа, доходишь до лесополосы. Только без геройства, заметишь кого, не стреляешь, а рвёшь сюда. Понял?
Парень кивает. Прижимаясь к забору, Митяй осторожно обходит его по периметру. Седой, зыркнув по сторонам, прижав приклад пулемёта к плечу и держа на прицеле окна коттеджа, смотрит на Курца.
– Давай сюда! Прикрою!
Курц, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль в руке, привстаёт. Осмотревшись, парень, пригибаясь, бежит к Седому.
– Живой?
– Угу.
– Патроны остались?
Курц, стараясь отдышаться, кивает.
– Шесть полных… и ещё… рассыпуха есть.
– Руку покажи.
Седой деловито, через заляпанную кровью ткань ОЗК, ощупывает предплечье Курца.
– Больно?
– Есть немного.
– А так? – Седой нажимает чуть пониже раны.
– Терпимо, – выдыхает парень.
– Я тебя сейчас чуть залатаю, а потом, когда ситуёвину разрулим, нормально забинтую.
Седой, открыв клапан нарукавного кармана, достает моток изоленты. Обмотав руку Курца, чистильщик спрашивает:
– Не туго? Согнуть сможешь?
– Я и стрелять смогу, – улыбается Курц, разгибая руку.
– Тогда действуем так, – Седой смотрит на дорогу. Курц замечает, как глаза чистильщика затуманиваются. Несколько раз моргнув, Седой низким, точно не своим голосом говорит:
– Нам надо подорвать калитку… зайти во двор… потом в дом и херачить всё живое.
– А Винт, Тень и Хлыщ?! – растерянно спрашивает Курц. – Ты же сам говорил, что без них соваться не станем!
– Говорил… – эхом отзывается Седой, – ну… тогда… ждем…
Чистильщик внезапно вздрагивает. Смотрит на Курца, затем резко выпаливает:
– Это ты бабе своей сувать станешь, когда она попросит, а здесь я главный! – Седой поглаживает приклад пулемета. – Без них разберемся!
– Ты чего? – удивляется Курц.
– Да пошли они, суки долбаные! – ярится Седой. – С…хера ли, мы тут жопу рвём, а они заныкались где-то и ждут, кто кого перевоюет.
Курц округлившимися глазами пялится на чистильщика.
– Как это?
– Забей, – Седой достаёт РГД-5, – смотри и учись.
Чистильщик приматывает изолентой гранату к ручке калитки. Убедившись, что корпус держится как надо, Седой приказывает Курцу:
– Жми к Митяю. Скажешь, чтобы сюда дул. Вернётесь, скажу, что дальше делать.
– А Парша?
– Димон пусть остаётся там, где сидит, – Седой усмехается, – толку больше будет.
Курц, пригибаясь, скрывается за углом забора.
«Дело хреновое, – думает Седой, – если Винт, услышав выстрелы, до сих пор не пришёл, значит, что-то случилось… Может быть, та тварь?»
Чистильщик озирается, словно ища ответа, но ночь хранит молчание…

* * *

Сертякино. Другая сторона посёлка 

Бам! Бам! Бам!
Грохот автоматных выстрелов рвёт ватный воздух на части. Тьму озаряют яркие вспышки. Винт, прячась за большой кучей сваленного посреди дороги щебня, методично палит по «буханке» раскорячившейся посреди улицы. Из-за автомобиля, стреляя через окна, огрызаются ответным огнем несколько мародёров. Пули секут щебень, окатывая чистильщика каменным крошевом.
– Хлыщ! Гаси того ублюдка, справа! – орёт Винт разведчику, лежащему метрах в пяти от него.
Хлыщ, тщательно прицелившись, жмет на спуск СКС.
Бам!
Собиратель, прячущийся за «буханкой», громко вскрикнув, падает на спину. От боли забыв об осторожности, открывается. Схватившись за простреленную голень, мародёр начинает громко вопить, пока второй выстрел не разносит его башку.
– Молодчага! – Винт продолжает всаживать пулю за пулей в «таблетку», не давая стрелкам высунуться из-за кузова. Приклад АК-74М бьёт в плечо.
Бам! Бам!
В сторону машины уносятся два ярко-огненных трассера.
– Пустой! – кричит Винт, отщёлкивая магазин. – Прикрывай!
Хлыщ смещает ствол карабина левее. Грохает выстрел. Второй. Третий. Пули звонко барабанят по металлу машины.
– Готов!
Винт дергает затвор, приставляет приклад к плечу, замечая, что собиратели о чём-то переговариваются.
«Едрить мою за ногу, – думает чистильщик, – как мы на них напёрлись? Точно из-под земли выросли. И вперед не пройти, и назад не сдать, – Винт оглядывается по сторонам, осматривая высокий глухой забор, тянущийся по обе стороны улицы, превративший дорогу в коридор, – так и будем палить, пока патроны не кончатся. И где только Тень носит?! Столько времени прошло, как я его к Седому послал. Неужели ещё не добежал?!»

* * *

Шлёп. Шлёп. Шлёп.
Плюнув на осторожность, Тень бежит по дороге, с трудом выдёргивая ноги из раскисшей жижи. При каждом шаге Сергей проваливается по щиколотку. Грязь, обхватив голень точно живое существо, нехотя отпускает её, чтобы через мгновение захватить другую.
Шаря винтовкой по сторонам, Сергей, «включив» ночное зрение, смотрит через прицел на дома, каждую секунду ожидая выстрела. В спину бьёт эхо автоматных очередей, перемежающихся одиночной пальбой из СКС.
«Значит, Винт и Хлыщ дают им прикурить, держатся, – думает Тень. – Надо спешить!»
Выстрелы, точно удары плетью, гонят парня вперёд. Бешено стучащее сердце взламывает рёбра. Становится трудно дышать. Хочется сорвать опостылевшую маску, ОЗК, и будь что будет, только бы избавиться от этого затхлого запаха и вони давно не мытого тела.
Сергей добегает до знакомого перекрёстка. Прижимается к забору. Опустившись на одно колено, прячась за стволом дерева, Тень выглядывает из-за угла. Глаза, давно привыкшие к тьме, выхватывают детали, в которые разум отказывается верить. Ни души. Лишь на секунду парню показалось, что в серой хмари, застившей улицу, шевельнулось несколько теней, отдалённо напоминающих контуры человеческих фигур.
Сергей недоумённо смотрит на дом с серой крышей, словно пытаясь удостовериться, что он находится именно на том месте, где отряд недавно разделился. Взгляд бежит по забору из профлиста. Дороге. Окнам коттеджа. Пусто. Седой, Парша, Митяй, Курц точно исчезли.
Тень, приставив приклад «мосинки» к плечу, приникает к оптическому прицелу. Смотрит, медленно водя стволом по дороге. Намётанный глаз отмечает знакомые детали. Лужа. Бордюр с чахлым кустарником. Выбоины на кирпичном заборе. Даже следы на грязи. Ни стреляных гильз, ни крови. Чистильщики как будто растворились в воздухе. Пропали, не оставив зацепки, что же могло произойти на этом пятачке, в этом проклятом посёлке.
На ум Сергею приходят слова одного из разведчиков, по слухам, как-то побывавшего в Сертякино. В тот раз боец, сидя у костра, когда Сергей с отрядом Винта сидел на «фишке» в одной из многоэтажек на окраине Подольска, выпустив клубы дыма из трубки, сказал:
«Хорош табачок! Дед постарался, угодил с махрой! – замолчав, разведчик, хитро прищурившись, глядя на чистильщиков, продолжает: – Будете в Сертякино, привет от меня Травнику передавайте, и помните, – разведчик понижает голос, – как в посёлок войдёте, не разбредайтесь. Мёртвые не любят, когда их беспокоят. Тот, кто ушел, пропал. Запомните мои слова, иначе они сожрут ваши души!»
Вспомнив эти слова, Сергей чувствует, как по спине струится холодный липкий пот. Страх перед неизвестностью наливает руки и ноги свинцом, заставляет сердце учащённо биться. Пересилив себя, Тень встаёт. Прижимаясь к забору, Сергей проходит несколько метров. Подойдя к воротам коттеджа, возле которого отряд разделился, Тень останавливается. Смотрит на землю.
«Истоптано, но не больше, чем когда мы стояли здесь, – думает Сергей, рассматривая следы. Тень поднимает глаза, – забор целый, гильз нет, значит, не стреляли. Чертовщина какая-то!»
В этот момент ветер приносит отдалённый крик. Сергей вздрагивает. Поднимает голову, стараясь понять, откуда шел звук. В ответ слышен лишь неторопливый говор деревьев, раскинувшихся вдоль улицы. Повернувшись, Тень смотрит вдоль улицы, ведущей в глубь посёлка. Ему кажется, что из тьмы на него пялится пара огненных буркал. Разевается гигантская зубастая пасть. Слышится урчание. Нос, даже сквозь противогазные фильтры, улавливает смрадное дыхание. В голове Сергея раздаётся тихий вкрадчивый голос. Слов не разобрать, только эхо вторит: «Смерть, смерть, смерть…»
«Выхода нет, – думает Сергей, – надо идти обратно. – Внезапно, в голову Тени приходит мысль. – А что, если… – Сергей смотрит во мрак, – обойти мародёров по дальней улице с тыла и перещёлкать.
– Но для этого, – нашептывает внутренний трус, – тебе придётся одному пройти почти через весь посёлок, бредя в темноте, что там тебя ждет, а? И про тварь не забывай.
– Да пошел ты! – Тень до хруста в пальцах сжимает винтовку.
– Ну, как скажешь, – трус забивается в дальний уголок разума, – только помни, пацан, я тебя предупреждал!
– А!.. – отмахивается Сергей. – Мы с «трёхой» и без тебя разберёмся!»
Тень, глубоко вдохнув, так, что голова закружилась от избытка кислорода, шагает в глубь поселка. Едва он скрывается во мраке, как из-за дальнего, стоящего на углу улицы дома выходит волкособ. Белоснежная шкура на загривке твари взъерошивается, и мутант, прежде чем последовать за Сергеем, скалясь, долго смотрит ему вслед…

Глава 7
Первая кровь

– Ты слышал? – Митяй поворачивает голову.
– Что? – спрашивает Седой.
– Вроде как собака рычала, – Митяй, вскинув «ублюдка», водит стволом из стороны в сторону. – Показалось, наверное, – неуверенно продолжает парень, – и вроде как кто-то ходил здесь.
– Только ты как Хлыщ не начинай! – Седой смотрит Митяю в глаза. – Заебало уже!
– А может, кому-то из нас до Винта пройтись? – предлагает Курц. – Не может быть, чтобы они выстрелов не слышали. Вдруг, что случилось, а мы здесь торчим?
– А вот ты и сходи, если смелый такой, – Седой смеётся, – не хочешь один по Сертякино прошвырнуться? Как? Нет?
Курц сопит.
– Тогда стой и не вякай! Делаем, как я сказал. Подрываем дверь и, прикрывая друг друга, заходим во двор, валим всех, но, по возможности, оставляем одного в живых. На порасспрашивать.
– А если их там целая кодла сидит?
Седой смотрит на Курца.
– Значит, патронов больше потратим. Приготовились, работаем, как я сказал!
Митяй и Курц кивают.
Седой наматывает на кулак тонкий металлический тросик, конец которого он заранее привязал к кольцу чеки гранаты. Чистильщики отходят за угловую секцию забора. Седой натягивает трос, выбирая слабину. Глянув на ребят, он резко дергает рукой и мысленно начинает обратный отсчет.
«Один… два… три…»
На счёт «четыре» слышится громкий хлопок, точно кто-то лопает туго надутый шарик. По улице разносится гулкое эхо взрыва.
– Ходу, черти! Ходу! Мясо ждать не будет!
Седой, с пулемётом наперевес, срывается с места. Курц и Митяй бегут за ним, думая о том, что все последние действия и слова чистильщика больше смахивают на поведение сумасшедшего…

* * *

«Что за фигня? – Тень, перейдя с бега на шаг, оборачивается, затем останавливается. До рези вглядываясь во тьму, Сергей смотрит на дорогу, шаря глазами по домам. – Кричал кто-то? Или… – Тень приникает к прицелу, – показалось? Вроде как рвануло что-то».
Не обращая внимания на нарастающую головную боль, Тень подолгу всматривается в игру теней, затеявших чехарду на улице в том месте, где он недавно стоял. Диск луны то выглядывает, то снова прячется за распяленными низкими облаками, точно играя в прятки.
«Значит, показалось, – Сергей снова переходит на бег, – чёртово место, мерещится всякое, словно в горах в эхо играть».
Тень мысленно улыбается пришедшей на ум мысли. Горы. Он никогда их не видел, и теперь вряд ли уже увидит. Не до того. Только слышал, что эхо может сыграть злую шутку, раздаваясь сразу с нескольких сторон.
Сергей сжимает винтовку. Несётся вперёд, не думая о маскировке. В голове свербит мысль: «Только бы успеть выручить Хлыща и Винта, а там, будь что будет, разберёмся».
Выведя ночное зрение на максимальный режим, так, что в затылке словно заработали разом все кузни ада, Тень добегает до перекрёстка. Прячется за металлическим ящиком с электрооборудованием. Глаза выхватывают из тьмы детали, которые выстраиваются в единую картину.
«Следов на дороге не видно, – анализирует Сергей. Взгляд скользит по домам. – Есть открытые окна. Это плохо. Так, а это что… – ещё сильнее напрягая глаза, так, что они начали слезиться, Тень смотрит на черные бесформенные развалины. – Сгоревшие дома, – продолжает размышлять парень. – Хорошее место, чтобы засаду устроить, надо проверить…»
Сергей садится, положив винтовку рядом, закрывает глаза. Глубокий вдох. Задержка дыхания. Выдох. И так три раза подряд. Головная боль, раскалывающая череп на части, нарастает. Тень знает, что за тем, что он задумал, наступит страшная отдача, вплоть до потери сознания, но по-другому нельзя. Нет времени, чтобы красться, или ползти, проверяя местность, надо действовать наверняка, и глаза здесь не помогут. Требуется нечто большее…
Через минуту, когда боль достигает максимума, все чувства Сухова резко обостряются. Уши улавливают звуки, которые обычно не услышать. Сергей точно отрывается от земли и скользит по воздуху, заглядывая в каждый дом, в каждую комнату, проверяя развалины, пока не долетает до конца улицы.
На самом деле парень остаётся на месте. Тень и сам не знает, как объяснить эту способность, которую он обрёл после тех страшных испытаний, случившихся полгода назад. Звуки превращаются в образы – мутные картинки, оборачивающиеся в мозгу чёрно-белым негативом, – старой засвеченной плёнкой, на которой мелькают неясные тени и слышится неразборчивый шепот. Но и этого достаточно.
Сергей готов поклясться, что в таком изменённом сознании он способен уловить биение сердца человека, прячущегося в нескольких десятках метров от него. Парень, прислушиваясь к своему «я», с усилием проматывает «плёнку» в мозгу.
Рывок. Боль. Ещё рывок. Мозг точно выжигают калёным железом. Нервы натянуты как канаты. Тень скрежещет зубами, до крошева на языке, до хруста в челюстях, но продолжает «забег» за гранью двух миров. Через несколько секунд его губы трогает лёгкая ухмылка. В сгоревшем доме пусто. И тотчас, отключив способность, Сергей с глухим стоном валится в грязь, зарываясь в неё противогазной харей, точно вязкая жижа может поглотить его безмолвный вопль.
Ааа…
Так вопит истерзанный болью разум. Крик помогает. Боль отпускает. Тень переворачивается на спину, заставляет себя подняться.
«Надо идти, надо, – думает Сергей, с трудом переставляя ноги. – Надо».
Опираясь на винтовку, Тень бредёт вперед, туда, откуда слышится звук нарастающей перестрелки.

* * *

– Хлыщ слева! – орет Винт, выцеливая фигуру, перебегающую дорогу метрах в тридцати.
– Вижу, – разведчик жмет на спуск. СКС глухо бахает, собиратель утыкается мордой в грязь.
– Мля! Откуда их столько здесь! – Винт, экономя БК, палит одиночными. – Прям целый отряд!
Хлыщ молчит, не понимая, почему мародёры, не воспользовавшись численным преимуществом, ещё не обошли их с тыла по соседней улице.
– Не знаю! – шипит разведчик. – Зато тупые!
– Это да! – Винт, прицелившись в голову, мелькнувшую в разбитом окне «буханки», жмет на спуск. Приклад АК толкает в плечо. Грохает выстрел. Человек падает.
«Хороший выстрел, – думает Винт, – только снаряжённые магазины кончаются, а набить их рассыпухой времени нет. Жопа!»
Словно уловив мысли Винта, Хлыщ, повернув голову, бросает:
– Командир, надо уходить, пока отстреливаться есть чем, а то зажмут и передавят как щенят в этом мешке!
Винт задумывается. Оборачивается, надеясь разглядеть Тень, или ребят и Седого в лунном свете. Никого.
– Вот сука! – ярится чистильщик. – Неужели кинул? Мразь! Заныкался, небось, и сидит в каком-нибудь доме.
– Ты на Тень не наговаривай! – шипит Хлыщ. – Он не крыса! Значит, случилось что, или с ним или с Седым, может… – разведчик жмёт на спуск, – причина есть!
– На хрен иди со своими причинами! – взрывается Винт. – Я отдал ему приказ! А он его не выполнил!
Хлыщ не отвечает. Разведчик, краем глаза наблюдая за собирателями, прикидывает, закроет ли его и Винта куча щебня, если они рванут по улице прижимаясь к забору.
«Как ни думай, а спину мы откроем, – Хлыщ крутит головой по сторонам, – и в лоб их не взять, перещелкают, как только высунемся. Эх… нам бы ещё хоть одного бойца на прикрытие».
– Хлыщ, – окрик Винта отвлекает разведчика от невесёлых мыслей, – чего удумал?
– Ничего, – бурчит разведчик, – нам пиздец при любом раскладе.
– Тогда меня слушай! – Винт достаёт Ф-1. – Ты прикрываешь меня, я кидаю гранату. Если нам повезёт, их разбросает, или пригнутся, а пока они сиськи мять будут, мы слиняем.
– Так себе план, – ухмыляется Хлыщ, – на повезёт, не повезёт.
– У тебя есть лучше? – Винт чувствует каждую грань на корпусе «эфки». – На счёт три, готов?
– Валяй.
– Один, – начинает Винт, – два. – Винт медленно тянет за кольцо. Усики предохранительной чеки разгибаются.
– Три!
Прежде, чем Винт успевает окончательно выдернуть кольцо, с противоположной стороны улицы грохает винтовочный выстрел. Один из собирателей, ныкающийся за «буханкой», как подкошенный падает в грязь. Секунда и слышится второй выстрел. Ещё один мародёр, пока до собирателей доходит, откуда стреляют, издав булькающий звук и схватившись за шею, валится набок. Собиратели, очухавшись, открывают беспорядочный огонь по окнам близлежащих домов.
– Кто это их щёлкает? – Винт, чуть разгрёбши щебень, смотрит в сторону «буханки», замечая, как по улице в сторону от машины мчится мародёр.
«Беги, тварь, беги, – Винт прицеливается, – мне есть чем угостить тебя…»
Чистильщик не успевает нажать на спуск, как откуда-то сверху, разносясь эхом, снова доносится звук выстрела. Вопль собирателя глушит противогаз. Мародер падает, ползёт, волоча простреленную ногу, пока второй выстрел не пригвождает его к земле.
Винт поворачивает голову, удивлённо смотрит на Хлыща. Разведчик хмыкает, вытягивает большой палец вверх.
– Видал, как пацан лупит! – смеётся Хлыщ. – А ты заныкался, заныкался. Теперь наш черёд сук изводить.
– Гасим тварей! Прикрой!
Разведчик методично давит на спуск, палит из СКС. Винт, воспользовавшись заминкой, встав, как следует размахнувшись, бросает гранату в сторону машины. «Эфка» закатывается прямо под днище автомобиля.
– Лягай! – крикнув, Винт падает в щебень.
Хлыщ вжимается в землю. Через несколько секунд по улице разносится гулкое эхо взрыва. Затем, рядом с машиной что-то громко бабахает и «буханка» исчезает в огненном всполохе.
«Опа, сдетонировало что-то, – думает разведчик, – чем-то затарились, поэтому и не уходили. Молодца пацан, дал тварям прикурить, и как только сподобился, не зассал значит, с тыла, один, ночью их обойти, или не один?..»

* * *

СНТ Сертякино. 13-й квартал. За десять минут до взрыва машины 

Во дворе двухэтажного коттеджа с полностью выгоревшей мансардой мелькает тень. Человек, держа в руках винтовку со снайперским прицелом, точно скользит по земле, прижимаясь к кирпичной стене. Внезапно боец замирает, пристально вглядываясь во мрак. Секунд через пять снайпер продолжает движение. Стараясь не наступить на осколки стекла, Сергей беззвучно подходит к высаженному окну. Осмотревшись, он берётся за раму и, подтянувшись, исчезает в проёме.
Тихо скрипит перекрытие. Сухову кажется, что бетонная плита шатается у него под ногами.
«Да не, бред, – думает Сергей, – вроде не должно, если только из-за пожара. Только бы не обвалилось ничего, – Сухов озирается по сторонам, – зато место отличное, улица как на ладони, главное – повыше забраться».
Сергей осторожно обходит обугленную мебель, поворачивает направо. Поднявшись по каркасу металлической лестницы с прогоревшими деревянными ступенями снайпер попадает в просторный зал.
«Кучеряво жили», – Сухов, задрав голову и оценив высоту потолков, мысленно присвистывает.
Отдалённые звуки выстрелов заставляют Сергея ускориться. Пройдя по коридору, Сухов подходит к окну, вскидывает винтовку.
«Так, – думает Сергей, рассматривая через снайперский прицел копошащихся у «буханки» собирателей. – Пять человек, ещё трое дохлых, один, видимо, ранен. – Ствол винтовки смещается левее и поднимается чуть выше. Тень видит, как Хлыщ и Винт, вжимаясь в щебень, подолгу прицеливаясь, изредка палят одиночными. – Патроны берегут, – предполагает Сергей, – значит, мой черед шансы уравнивать».
Тень, немного отойдя от окна, так чтобы ствол не отсвечивал с улицы, стоя вполоборота, прицеливается. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Как учили. Звуки, страх, ненависть исчезают, остаётся лишь холодный расчёт. Приклад винтовки прирастает к плечу. «Мосинка» становится продолжением рук. Вдох и выдох. Как учили. Убивать людей легко…
Но только если представить себе, что перед тобой, вместо человека из плоти и крови, – бездушная кукла, оболочка, наполненная красной жидкостью, которую надо выплеснуть наружу, чтобы твои друзья жили.
Сергей колеблется лишь секунду. Ему уже приходилось убивать людей. В первый раз его просто навели на цель, и Винт скомандовал: «Огонь!». И человек, точнее существо, когда-то им бывшее, закутанное в смердящие лохмотья, тонко взвизгнув, уткнулось в гниющий труп собаки, который оно с упоением жрало на свалке.
Выродки. Все те, кого Колесников выкинул из Убежища. Больные, старые, слабые, трусливые, ленивые. Тот, кто в новом мире оказался просто ненужным, или слишком тупым, чтобы принять правила новой игры под названием «убивай, чтобы жить».
Чистильщики изредка наведывались на свалку, расположенную на окраине Подольска, в наш, как они говорили, тир, пострелять по живым мишеням, потренироваться, и заодно выпустить пар, чтобы не прибить кого-нибудь в Убежище.
В тот раз Сергей хорошо запомнил слова Винта, лежащего вместе с ним возле окна многоэтажки и смотрящего в бинокль на свалку, ставшую вторым домом для выродков.
– Я должен знать, что, когда придёт время, ты сможешь выстрелить в человека, – чистильщик смотрит на пацана, у которого дрожит ствол винтовки. – Это тебе не собак валить. Просто выбери, чья жизнь для тебя важнее, твоя, – Винт приставляет к голове Сергея ПМ, – или их, – чистильщик кивает в сторону свалки, откуда доносится яростный гвалт и визг дерущихся из-за куска собачатины выродков. – Считаю до пяти, и ты или стреляешь вон в ту тварь, с патлами, похожую на бабу, или твои мозги растекутся в противогазе.
– Один, – начинает Винт.
Сергей пытается унять трясущиеся руки.
– Два, – чистильщик вжимает ствол пистолета в затылок пацана с такой силой, что Сергею кажется, что дуло уперлось в лысую башку, холодя металлом кожу.
– Три. Я не шучу, сука! Стреляй! – орёт Винт.
Сергей, к ужасу для себя осознаёт, что «сломать» его оказалось куда как легко. Всего-то, – поставить на кон его жизнь, против жизни выродка. В груди зарождается волна ненависти. В первую очередь к самому себе. Вся бравада, напускная уверенность, мигом улетучиваются, когда ты осознаёшь, что девять граммов свинца перевешивают всё человеческое, выпуская наружу зверя, готового на всё, лишь бы выжить.
Заставив себя глубоко вдохнуть, Тень задерживает дыхание. Как учили. Только там были мишени, а здесь – живой человек, пусть и обречённый на смерть из-за передоза радиации.
– Четыре! Стреляй! Она же тебе никто! Ты даже не знаешь, как её зовут! Это же тварь. Выродок! Зачем им жить?! Она и так скоро сдохнет! Убей её! Избавь от мучений! Ради себя!
Слова Винта, точно удары молота, лупят по голове Сергея. Мир суживается до размеров линзы снайперского прицела. Ствол «мосинки» уже не дрожит. Прицельный пенёк намертво приклеивается к голове жертвы.
«Господи, если ты слышишь меня, – неожиданно для себя молится Сергей, – прости! У меня нет выхода. Господи, только прости меня!.. Прости…»
Злость как поток воды, прорвавшийся сквозь дамбу, захлёстывает пацана. Хочется провалиться сквозь землю, или вскочить и бежать сломя голову. Желание жить перевешивает, даже если для этого придётся убить.
Выстрел. Вскрик. Женщина валится в мусор. Выродки, что-то крича, бросаются врассыпную. К горлу Сергея подкатывает тошнотворный ком. Пацан смотрит на Винта.
– Хороший выстрел, – чистильщик, убрав пистолет от головы Сергея, подносит бинокль к глазам, несколько секунд смотрит на свалку, неожиданно хмыкает и говорит:
– А теперь добей её!
– Чего? – переспрашивает Сухов.
– Сам взгляни, – Винт тихо смеётся, – тебе уроком будет.
Сергей смотрит в прицел, фокусируется и холодеет от ужаса, видя, что женщина, в которую он выстрелил, всё ещё жива. Корчась от боли, она, сжавшись калачиком, лежит на боку, зажав рукой рану на животе.
– Добей её! – шипит Винт. – Избавь от мучений. Живо!
Сергей кивает. Пальцы дрожат. Картинка подёргивается туманом. Сухов концентрируется. Не важно, что будет потом, главное, что ты сделаешь сейчас. Матеря себя последними словами, Сергей, видя полные боли глаза женщины, которые теперь снятся ему каждую ночь, заставляет себя выстрелить.
Бах!
Пуля попадет женщине в лоб. Мозги несчастной выплёскиваются на обглоданную тушу псины.
– А теперь смотри, что дальше будет, – Винт продолжает смотреть в бинокль, – только не отворачивайся, а то зубы выбью.
Проходит несколько минут. Сергей видит, что выродки, осмелев, сначала один, затем другой, вылезают из нор и укрывищ. Со стороны кажется, что свалка оживает, шевелится, как гниющее мясо, пожираемое червями. Выродки, пригибаясь, прячась за картонными коробками с разбитой бытовой техникой и давно сгнившими отходами, шаг за шагом приближаются к убитой.
– Представляю, какая там вонь, – Винт пихает Сухова кулаком в бок, – не вздумай сейчас стрелять, самое интересное начинается. Кушать подано!
Сергея, от осознания того, что сейчас произойдёт, начинает бить мелкая дрожь. Несколько секунд назад Сухов думал, что слезящиеся глаза женщины, точно взирающие на него в немом укоре, та кара, которая будет преследовать его до конца дней, но то, что последовало за этим…
Выродки, вооружённые кто ножом, топором, или просто острым обломком стекла, обмотанным изолентой, окружив труп, деловито, даже обыденно, начали его потрошить. В несколько взмахов расчленив тело женщины, выродки вопя, пихая друг друга и матерясь, похватав куски мяса, засовывают их себе в рот. Хари окрашиваются алым. Самый рослый выродок – бородатый мужик, в два удара топора вскрывает грудную клетку женщины. Затем он погружает руки в грудину и, пошарив там, как в пакете с едой, вытаскивает сердце и начинает его с упоением жрать, вгрызаясь зубами в кровоточащую плоть.
Сергей блюёт прямо в противогаз.
– Не смей сдирать его! – шипит на ухо пацану Винт. – А то дозу хапнешь. Потом почистишься, это нормально, не каждый выдержит такое, а ты смог, прошёл проверку.
Сухов смотрит в глаза чистильщику. Кислая вонь от рвоты смешивается с затхлым воздухом из фильтра. Сергей, проведя языком по зубам, сплёвывает горчащую слюну в маску. Затем, не говоря ни слова, быстро встаёт и, не обращая внимания на окрик Винта, почти навскидку, палит из винтовки.
Гулкое эхо выстрела разносится по пустым коридорам многоэтажки, с потолка сыплется бетонное крошево. Выродок, выронив обкусанное сердце, глухо заорав, падает и начинает кататься по мусорной куче, зажав прострелянное навылет колено.
– Теперь всё, – тихо говорит Сергей, – можно уходить.
Винт внимательно смотрит в глаза пацана, который за эти десять минут словно стал старше на десять лет.
– Уверен? Добивать точно не будешь?
Сухов мотает головой.
– Нет.
– А ты усвоил урок, – смеётся Винт.
– Учителя хорошие были.
Перекинув лямку «мосинки» на плечо, Сергей выходит в коридор. Вслед за ним идёт Винт. Бойцы осторожно спускаются по шатким бетонным лестницам, а им в спину бьёт надрывный нарастающий вопль выродка, которого, зажав в руках ножи и остро отточенные пруты арматуры, с остервенением, заживо разделывают соплеменники…
Страшная картинка мелькает как вспышка молнии. Сергей вспоминает минувшие события как нечто обыденное, ставшее рутиной в новом мире. Сухов прицеливается в собирателей. Готовится стрелять. В спину так в спину. Совести здесь нет места. Мозг привычно подменяет изображение живого человека в прицеле на бездушный манекен, который, лишь по чьей-то злой воле, наделён способностью двигаться и говорить.
Сергей жмёт на спуск.
Бах!
Приклад толкает в плечо, а человек на улице падает на землю. Пальцы поднимают вверх и отводят назад рычаг затвора. Стреляная гильза падает на пол. Перезарядка. Затвор досылает в патронник второй патрон. Секундная задержка. Ствол винтовки смещается чуть левее, бахает второй выстрел. Собиратель, схватившись за шею, с булькающим звуком валится на бок.
Спохватившись, мародёры начинают палить во все стороны. Сергей лишь внутренне улыбается, радуясь тому, что с его способностью видеть в темноте он смог отойти как можно дальше, и собирателям не придёт в голову стрелять в дом, который в ночи так просто и не разглядишь.
«Если только шальная прилетит, – думает Сухов, стараясь не высовываться из-за оконного проёма, – нас так просто здесь не возьмёшь».
Третий мародёр, взвыв, бросается наутёк. Ствол винтовки точно приклеивается к спине человека. Собиратель петляет, старается сбить невидимого стрелка с толку. Сергей ловит его на опережение.
Бах!
Мародёр падает и начинает ползти.
Сухов, глядя на раненого, не испытывает никаких чувств. Словно внутри что-то щёлкает, какой-то рубильник, отключающий эмоции и превращающий Сергея в холодную расчётливую машину, в мозгу которой сами собой появляются поправки на ветер и угол отклонения.
Бах!
Человек затихает.
«Не успел, – Сухов расстреливает людей как мишени в тире, – ну, что, Винт, теперь твой черёд».
Будто услышав слова снайпера, Винт бросает гранату, пару секунд спустя «буханка» взлетает на воздух.
«Прикрою их на всякий случай, – думает Сергей, – и свалю отсюда, а потом поисками Седого с ребятами займёмся».
Через несколько минут, когда смолкает пальба, а над улицей воцаряется тишина, во дворе коттеджа снова мелькает тень. Сергей, осмотревшись, ныряет в дыру в заборе и точно растворяется в темноте…

* * *

– Винт! – доносится из-за угла забора.
В ответ чистильщик, осматривающий трупы мародёров, разбросанные возле дымящегося остова «буханки», вскидывает автомат. Грохает автоматная очередь. Пули барабанят по профлисту.
– Ты чего? – кричит Хлыщ. – Это же Тень!
– Да? – Винт, опустив оружие, делает движение рукой, точно собираясь утереть пот со лба, но, видимо вспомнив, что он в противогазе, застывает в растерянности.
– Эй, там, на вахте, – подчёркнуто громко кричит Сергей, – не стреляйте! Я выхожу!
– Валяй! – устало бросает Винт. Закинув автомат за спину, чистильщик едва слышно добавляет: – Пипец, совсем нервы сдают.
Поймав на себе взгляд Хлыща, Винт харкает:
– А ты чего пялишься?! Откуда я знал, что это он?
– А кто собирателей с тыла завалил, а? – злится разведчик. – От испуга передохли?
– Иди ты! – взрывается Винт. – Без тебя геморра хватает.
– А я вовремя, – подойдя к чистильщикам, к разговору присоединяется Сухов, – хорошо додумался на корточки присесть, а только потом себя обозначить, аккурат над головой прошил, – Сергей смотрит на Винта, затем на тела. – Знатно вы здесь настрогали.
– Ты из дома стрелял? – спрашивает Винт.
– Угу, – бурчит Сергей, рассматривая трупы собирателей.
– Выручил, реально выручил, – начинает Винт. – Прямо медаль тебе надо дать!
По голосу чистильщика Сухов понимает, что сейчас грянет буря.
– А какого хрена, ты так долго где-то шлялся?! – кричит Винт. – И где Седой с ребятами?! Ты ходил на «пятак»?
– Ходил, – цедит Сергей, исподлобья глядя на командира, – только их там нет, поэтому я и рванул обратно, только с тыла обошёл, чтобы гнид нагнуть, которые вас здесь прижали!
Винт открывает рот, чтобы выматериться, но его опережает Хлыщ.
– Седой пропал?
– Да, – Сухов сжимает и разжимает приклад винтовки, – даже следов не осталось, точно в воздухе растворились.
– А гильзы стреляные, кровь, видел чего?
– Неа, – Сергей машет головой, – вообще ничего нет.
– Да ты гонишь! – Винт подходит к Сухову. – Скажи прямо, что не пошел, я тебя пойму, тем более ты нас спас, можно сказать из дерьма вытащил.
– Как было, так и рассказал, – цедит Сергей, – ты меня знаешь. Лучше пойдём и проверим!
– Пойдём!
Винт поднимает с земли потрепанный взрывом рюкзак собирателя.
– Всё, что уцелело, забираем с собой. Живо!
Бойцы, обшарив мародёров, забирают оружие, патроны, и изрядно прибавив в весе БК, идут вниз по улице, на «пятак»…

Глава 8
Выродок

Убежище. Бокс Колесникова. Эта же ночь 

Батя, уперев огромный кулак в скулу, задумавшись, сидит за столом. Пальцы барабанят по бутылке, на дне которой плещется прозрачная как слеза жидкость. Под потолком бокса вьются клубы дыма от чинарика, лежащего на краю пепельницы.
Колесников смотрит на небольшую цветную фотографию, лежащую перед ним на столе. Такие обычно вклеивают в паспорта. С картинки, точно глядя Бате прямо в глаза, взирает привлекательная темноволосая девушка лет двадцати – двадцати трёх.
– Катя, – почти беззвучно шепчет Колесников, – Катюшка моя. Как же так? Ведь не о том мечтали. Мечтали… – губы Бати расползаются в усмешке, больше напоминающей оскал мертвеца, – только это нам и остаётся! Ты слышишь меня?! – Колесников поднимает глаза. – Её-то за что?! Где твоё милосердие?! Если ты хотел наказать меня, то так бы и сделал! К чему эти игры? Или ты думаешь, что, забрав её и моего сына, а меня оставив здесь, ты сделал мне больнее? Ха! – Колесников потрясает кулаком, точно грозя потолку. – Ты наказал всех тех, кто заживо похоронен здесь! – Батя почти срывается на крик. – Это… – Батя старательно подбирает слова, – стадо! И теперь я их пастырь! И я тебе клянусь… – Колесников ухмыляется, – они ещё проклянут тот день, когда поставили меня над собой!
Батя грохает кулаком по столу, затем наливает себе полный стакан. Опорожнив бутылку, Батя нагибается и ставит её на пол рядом с пустой.
Хмыкнув, Колесников смотрит на стену, на которой висит плакат с изображением леса.
– За прошлое, – тянет Батя, затем, подняв стакан, цыкнув, добавляет: – И будущее, которого нет… Погнали!
Колесников глушит водку жадными глотками. Стакан стучит по зубам. Кадык дёргается. Неожиданно раздаётся стук в дверь. Колесников, едва не поперхнувшись, смотрит мутными глазами на герму. Облизывает искусанные до крови губы. Затем, когда стук вновь повторяется, Батя, с трудом ворочая языком, орёт:
– Хр… Хре… Какого лешего там принесло?!
Стук звучит громче, настойчивее, и Батя теряет терпение. Рывком распахнув ящик стола, Колесников достаёт ПМ. Снимает его с предохранителя. Держа пистолет в руке, Колесников встаёт из-за стола, едва не скинув с него открытую консервную банку с надписью «Сайра».
Нетвёрдой походкой подойдя к двери, Колесников сдвигает засов, мысленно смакуя эффект от того, как он ткнёт стволом в харю незваному гостю, а самое главное, в зависимости от настроения, может быть даже нажмёт на спусковой крючок. Опьянение властью – сильнее алкогольного. Колесников чувствует, как ребристая рукоять удобно лежит в руке. Тяжесть оружия придаёт уверенности.
Готовясь разразиться отборным матом, Батя рывком распахивает гермодверь. Но вместо всем привычного: «Иди на хрен!» Колесников, увидев на пороге Эльзу, точно налетев с разбегу на бетонную стену, икнув, говорит:
– А, припёрлась? Ну тогда заходи, бухнём!
Женщина смотрит в глаза Бати, затем переводит взгляд на упертый в грудь пистолет.
– Ты ствол-то убери, а то у тебя руки дрожат. Ты же не хочешь, чтобы он выстрелил?
Батя лыбится.
– А ты что, пожить ещё хочешь, да? Или ты смелая, только когда животы вспарываешь?
Эльза пропускает вопрос мимо ушей.
– Я поговорить пришла, но лучше потом зайду, когда ты выспишься, а то два раза придётся объяснять.
– Нет сейчас! – рявкает Колесников, хватая Эльзу за руку. – Ты вовремя, ведьма!
Батя силой заталкивает женщину в бокс и задвигает засов.
– Полегче! – Эльза растирает запястье. – Фингалы останутся.
– На твоём месте я бы о другом думал! Садись! – Колесников указывает пистолетом на табурет.
Женщина выполняет приказ.
Колесников проходит в угол бокса, смотрит на Эльзу. Затем быстро подходит к столу. Облокотившись о столешницу, так, что ствол ПМ смотрит чёрным зрачком дула на женщину, Батя выпаливает:
– Где он?
Эльза одаривает Колесников ледяным взглядом.
– Как ты и приказал, выкинула.
– Врёшь, сука, – Батя замахивается, – говори, что ты с ним сделала?!
– А ты сходи и проверь! – орёт женщина. – Заодно протрезвеешь на холоде.
– Чтоб ты сдохла! – Колесников тяжело садится на стул.
– Когда время придёт, – Эльза хмыкает, – не тебе это решать!
– Ты зачем пришла? – повышает голос Батя. – Лясы поточить? Пожалеть меня? Только мне этого не надо!
– Нет. Просто проверить, – холодно отвечает Эльза.
– Проверила? Убедилась? Всё нормально? – по скулам Бати ходят желваки. – Не боись, стреляться не буду. Не дождёшься!
– Ты себя не казни, – жестко говорит женщина, – другого выхода не было. Значит, судьба у Кати такая и у твоего… – Эльза осекается, заметив, что Колесников, точно разом уменьшившись вдвое, закрыв голову руками затрясся, давясь безмолвным рыданьем.
Глядя на хозяина Убежища, всегда несгибаемого и жестокого, женщина ловит себя на мысли, что сейчас она видит настоящего Батю – человека, в котором ещё остались эмоции, спрятанные за внешней железобетонной оболочкой.
– Ты мне вот что скажи… – Колесников делает над собой усилие, – моему… сыну… ему было больно… когда… ты… его душила? Он мучился?
– Нет, – врёт Эльза, – он ничего не почувствовал. Ты знаешь мой опыт в таких делах. Главное – нажать куда надо.
Батя смотрит в глаза женщины, затем судорожно сглатывает, чувствуя, что в присутствии Эльзы он словно сам не свой. Точнее другой – слабый, размякший, как после бани, и водка здесь ни при чём. Слова сами рвутся наружу. Хочется выговориться. Излить ей душу, чего с ним раньше никогда не случалось.
«Это всё глаза её, колдовские, – думает Колесников, невольно ёжась под немигающим, колким взглядом женщины, – вот Сухов удружил, такую тварь с собой притащил. Ей человека убить, что мне в морду дать. Надо подумать, что делать с ней даль… – Батя осекается, едва не зажав себе рот рукой, словно боясь, что получится как в той поговорке, что у пьяного на языке, то у трезвого – в голове, – заканчивает Колесников».
Решив отвлечь внимание Эльзы, Батя нарочито медленно убирает пистолет в ящик стола.
– Помогает? – Эльза смотрит на пустые бутылки водки, стоящие под столом.
– Тебе налить? – предлагает Колесников.
– Нет, – Эльза лезет в карман накидки, – я средство получше принесла.
Порывшись, женщина кладёт на стол початый серебристый блистер с таблетками.
– От себя, что ли, урвала?
– Тебе какое дело? – режет Эльза. – Дают, бери. Ещё немного и мы все мхом, тухлой водой и молитвой лечиться будем. Запасы не безграничны. Надо подумать, что дальше делать станем, где лекарства брать.
– Знаешь, – Батя смотрит в глаза женщины, – мне сейчас как-то по хрен на это, не до тебя и медблока, завтра приходи, потолкуем, а лучше послезавтра.
Эльза кивает.
– Хорошо, когда спать пойдешь, одну прими, только водой запей, с утра ещё одну, отпустит.
Женщина пододвигает блистер к Колесникову.
– Что это?
– Не ссы, не отрава, типа успокоительного, а то будешь несколько дней отходить. Или того хуже, в запой уйдёшь.
– А ты мне кто, мать, жена? На кой это тебе?
Эльза поднимает глаза. Батя замечает, как цепкий и настороженный взгляд женщины сменяется тихой яростью.
– Считай, долги возвращаю, сдался ты мне, милосердие не для меня, ты знаешь.
– О себе печёшься? Только на меня, где сел, там и слез! – ярится Колесников.
– А ты дурака-то не включай! – рявкает Эльза. – Кумекай, мы в одной лодке, так?
– Да, – соглашается Батя, чувствуя, что под взглядом женщины он уже начал трезветь.
– Если ты слабину дашь, всем не поздоровится. Люди, сам знаешь какие, ты к ним спиной повернулся, а они тебе нож между лопаток всадят.
– Говори прямо, – злится Колесников, – услышала где чего? Опять кто-то, что-то замышляет? Да?
– Я тебе не шавка, чтобы по команде к ноге прибегать! – Эльза наклоняется. – Только и подыхать, из-за того, что ты хватку потерял, а некоторые власти захотели, я не собираюсь. Таблетки помогут, поверь, я знаю. Главное – как я уйду, дверь не забудь на засов запереть, а то знаешь, как бывает, соблазн он такой…
Женщина встаёт.
– Всё сказала? – Батя поднимается.
– Да.
– Хорошо, – Колесников, поймав себя на мысли, что никто в Убежище не смеет так с ним разговаривать, осознаёт, что в присутствии Эльзы он чувствует себя неуютно, слабым, точно эта женщина имеет над ним какую-то власть. И это больше всего бесит Колесникова.
– Ты мне вот что скажи, – Батя тщательно подбирает слова, – почему ты Сухова спасла? Что на самом деле случилось?
Женщина улыбается.
– У каждого свой грех, и своя ноша. Может быть, его зачтут мне там, – Эльза поднимает глаза к потолку, – кто знает…
– Понимаю, – Батя кивает, – думаешь, одну жизнь на другую променять? Поэтому ты выродкам помогаешь?
– Нет, – холодно отвечает Эльза, – по жизни, как ты сказал, мне человека упокоить, что тебе в морду дать.
Колесников вздрагивает.
«Неужели я проговорился? – думает Колесников. – Э… нет, не столько я выпил, чтобы лишку сболтнуть. Неужели, – Батя старается прогнать догадку, – она может читать мысли?! Да не, херня всё это. Чушь собачья. Не может быть. Или…»
Колесников холодеет от догадки. Пялится на Эльзу, сверля её взглядом.
– Ну, чего задумался, или перевариваешь услышанное?
Батя замечает, что женщина сделала ударение на последних словах. Внутри Бати рождается волна ярости, но внешне он остаётся спокоен.
– Не советую тягаться со мной, – цедит Колесников, – можешь надорваться.
Эльза чувствует, что конфликт, который между ними возник практически с самого первого дня, как она попала в Убежище, и который они с Батей, не разрешив, просто оставили на потом, разгорается с новой силой.
– Добренькой хочешь быть? – заводится Колесников. – И нашим и вашим? Только не прокатит! Надо выбрать, на чьей ты стороне! Выродки, обуза, балласт, они тянут нас на дно! Поэтому от них надо избавляться!
– Как и от твоего сына?
Батя пошатывается как от удара. Глаза наливаются кровью. Колесников сжимает пудовые кулаки. С ненавистью смотрит на Эльзу.
– Уходи, – цедит Батя, – уходи от греха подальше, а то прибью суку!
– Прости меня, – Эльза кладёт ладонь на плечо Колесникова, – я не хотела, вырвалось случайно.
Батя чувствует, как по телу распространяется странная слабость, а злость проходит. Он вяло стряхивает руку Эльзы.
– Ты же умная баба, – Колесников тяжело садится на стул, – а всё никак не поймёшь, что ресурс, запас прочности Убежища не безграничен, выкинув ненужных, я спасаю тех, кто ещё может выжить.
Женщина молчит, барабаня ногтями по краю стола. Батя смотрит в глаза Эльзы. Воздух, кажется, искрит от эмоций, бушующих в сердцах людей. В боксе повисает пауза.
– А кто тебе дал право решать, кому жить, а кому умирать? – неожиданно спрашивает женщина.
– Я, – цедит Батя, – и это мой выбор и моя ноша. Мне с этим жить, не тебе!
– А потянешь? – Эльза ухмыляется.
– Не боись, не надорвусь. Кстати, – губы Колесникова расползаются в стороны, обнажая неровный ряд зубов, – насчёт ресурсов. Я послал отряд Винта в Климовск, проверить «Гудок». Надеюсь, они найдут там медикаменты.
Батя замечает, как резко бледнеет Эльза.
– Ты… – начинает она, – отправил их в эту проклятую часть?!
Колесников, откинувшись на спинку стула, кивает.
– И Тень с ними?! – женщина стискивает край стола.
– Ага.
– Ты же их обрёк на смерть! – кричит Эльза.
– Посмотрим, – равнодушно тянет Колесников.
– Отзови их! – женщина подаётся вперед. – Свяжись с ними по рации, там же семь человек!
– Поздно, – рубит Батя, – по моим расчётам, они уже должны войти в часть.
– Боже! – обречённо восклицает Эльза. – Если так людьми раскидываться, то с кем ты останешься?
Колесников раскатисто смеётся. Затем серьёзнеет, нагибается, грубо вздёргивает женщину за подбородок, смотрит ей в глаза.
– Скажи честно, ты больше за сопляка этого переживаешь? Знаю, что он тебе вроде как сыном стал. Вот и посмотрим, кого любит твой бог, и действительно ли это лучшие бойцы. Цель оправдывает средства. Молись лучше, – Батя обдаёт Эльзу перегаром, – чтобы их способности им пригодились, а Тень оказался таким метким стрелком, как все говорят. А теперь, съебала отсюда! Я спать хочу!
Колесников тычком отпихивает голову женщины так, что Эльза едва не слетает с табурета. Женщина встаёт. Подходит к двери. Пальцы, до белизны в костяшках, сжимают ручку. Эльза поворачивается, с ненавистью смотрит на Батю. Колесников чувствует, что нутро точно обжигает огнём.
– Ты сделал свой выбор! – шипит Эльза. – Бог всё видит!
Женщина сдвигает засов, приоткрывает дверь.
– Вот и посмотрим, чья вера крепче! – Батя встаёт со стула.
Эльза хлопает дверью. По коридору разносятся быстрые шаги. Колесников подходит к герме, рывком задвигает засов.
– А! Бля! Чтоб тебя! – матерится Батя, прищемив палец.
На металл двери брызжет кровь. Алые капли стекают по зелёной, облупившейся краске.
– Ведьма! – бросает Колесников, зажимая рукой большой палец с оторванным до «мяса» ногтем. – Надо эту суку быстрее слить. Добра о неё не жди!
Батя, схватив со стола блистер, подходит к кушетке. Забинтовав кровоточащий палец, Колесников, подумав, выдавливает на ладонь сразу две таблетки. Закинув их в рот, Батя запивает успокоительные водой, отдающей металлическим привкусом. Ложится. Не проходит и минуты, как человек проваливается в сон, больше напоминающий забытьё.
Колесникову снится, что Эльза подходит к гермоворотам, ведущим на поверхность, становится на колени. Слышатся слова молитвы:
– Господи! Спаси и сохрани его! Если ты слышишь меня, защити Сергея! Дай ему силы! Лучше накажи меня, за грехи мои тяжкие! Господи, если ты там, то дай мне знак, что услышал меня!
Но небеса остаются глухи. Время идёт. Эльза продолжает молиться…

* * *

Та же ночь. «Пятак» шестого квартала СНТ Сертякино 

– Слышите? – Винт оборачивается, смотрит на Сухова и Хлыща. – Вроде как разговор где-то шел.
Хлыщ кивает.
– Да, голоса, как раз там за поворотом, где «пятак».
Винт смотрит на Тень.
– Ну, чего теперь ты скажешь? Ходил сюда или нет?
– Ходил, – упорствует Сергей, – никого не было, и голосов я не слышал.
– Может, вернулись? – предполагает Хлыщ.
– Ага, на шашлыки сходили, и домой пришли, – Винт стискивает рукоять автомата, – не понимаю, почему ты врёшь, – чистильщик смотрит на Сухова, – я тебя наказывать не собираюсь, только скажи правду, ну?
Сергей молчит, мысленно прокручивая события этой ночи.
«Я же точно приходил сюда, – Сухов уже сам сомневается, – ребят не видел, и пошёл… – взгляд снайпера скользит по дороге, – вон туда, как раз в грязь вляпался, и… должен остаться…»
Сергей чувствует, как сердце прибавляет оборотов, едва он замечает, что следа от ноги нет.
«Этого не может быть! – Сухов напрягает глаза. – Я же точно помню!»
– Эй, чего встал? – Винт пихает Сергея кулаком в бок. – Потом тупить станешь, а сейчас в дом идём! Только внимательно, ни звука!
Бойцы осторожно, след в след, идут вперёд. Доходят до развилки. Винт, прижавшись к забору, выглядывает из-за угла.
– Ты! – Винт тычет пальцем в грудь Хлыща. – Снимаешься первым, мы прикрываем, потом Тень, я замыкающим. Быстрее!
Разведчик кивает, перебегает через улицу. Становится возле ворот и замечает, что калитка покрыта копотью, а металл посечён осколками.
«Дверь подорвали, чтобы войти, – Хлыщ машет рукой Сергею, – и топорно так, – разведчик осматривает калитку, – Седого работа, он привык, как лом идти».
Разведчик задумывается, затем смотрит на забор, изрешечённый пулевыми отверстиями. В этот момент к Хлыщу подбегает Сергей. Сухов становится за кирпичным столбом, осмотревшись, машет рукой Винту.
– Ты приходил сюда? – тихо спрашивает разведчик у Сухова.
Парень, видя, как к ним несётся Винт, спешит ответить:
– Да, и забор был целым.
– Чертовщина какая-то, – бурчит Хлыщ, – как такое может быть, прям аномалия.
При этом слове Сергея осеняет, но он не решается озвучить догадку, посчитав за благо держать язык за зубами.
Подбежав, Винт, заметив пулевые отверстия, тихо присвистывает:
– Едрить-колотить, хорошо здесь намолотили! – Винт смотрит на Сухова. – Как ты это объяснишь?
Сергей пожимает плечами.
– Не знаю.
– Ладно, потом с тобой разберёмся, – Винт прижимает приклад автомата к плечу. – Ну чё, ёжики, готовы? – чистильщик смотрит на Хлыща и Тень. – По глазам вижу, что готовы. Тогда работаем.
Винт озирается и тихо добавляет:
– Интересно, какого лешего Седой, если он, конечно, окопался в доме, на фишку никого не посадил?
– Фишка не шишка, так просто не соскочишь, – лыбится Хлыщ, – может быть, нас уже засекли. Голоса-то смолкли.
– А их вообще быть не должно! – шикает Винт. – Что это за бойцы, которые как бабы треплются? Двинули, а то мы тоже не лучше! Я иду первым, ты за мной, Тень со своей берданкой замыкающий. Входим осторожно, сначала думаем, потом стреляем, а не наоборот.
Тихо, так чтобы не скрипнула, Винт отворяет калитку, заглядывает в образовавшуюся щель. Скользнув во двор, чистильщик, промчавшись по дорожке, замощённой плиткой, замирает у стены. Задрав голову, Винт смотрит на окна второго этажа, в которых, как ему показалось, на мгновение мелькнул тусклый свет.
Затем Винт даёт отмашку Хлыщу. Разведчик, стараясь не топать, пробежав метров десять становится напротив входной двери, держа её на прицеле. Винт, глядя на Тень, машет рукой.
– Теперь ты! – одними губами произносит чистильщик.
Сухов срывается с места. В этот момент со второго этажа доносится звук разбитого стекла и одновременно грохает автоматная очередь. Фонтанчики грязи взметаются рядом с тем местом, где только что находился Сергей, который успел за секунду до выстрелов отпрыгнуть в сторону и спрятаться за ржавой бетономешалкой.
Винт, выматерившись, резко вскинув автомат над головой, палит одиночными вверх. Громко щёлкает СКС Хлыща. Чистильщики стреляют по окну, всаживая в проём пулю за пулей. Внезапно сверху слышится вскрик, затем отборная ругань. Пальба прекращается. Затем слышится топот ног.
– Не стрелять! – хрипло доносится со второго этажа.
– Седой!? – удивляется Винт. – Какого хера?! Вы что там, грибов обожрались?! Кто в нас палил?
– Парша.
– Он жив?
– Да, в плечо попали.
– Мы выходим!
Винт оборачивается.
– Тень, хватит из себя суслика изображать, вылазь оттуда! Хлыщ, – чистильщик смотрит на разведчика, – заходим в дом.
В этот момент дверь распахивается. На пороге появляется Седой.
– Ты это… – мнётся пулеметчик, – на Паршу особо не серчай. Мы тут такое нашли. У парня просто нервы сдали или крыша поехала. Кто сейчас разберёт.
– Это мне решать! – рубит Винт. – Показывай, где вы заныкались, пока мы с мародёрами разбирались!
– Идём, – Седой отходит в сторону, – только мы тоже с собирателями повоевали! Тела показать? Мы их в гараже сложили.
– Потом! – отмахивается Винт. – Время не ждет.
Винт, Хлыщ и Тень заходят в коттедж. Седой, оглядевшись по сторонам, закрывает дверь и быстро щелкает замком, повернув ключ на два оборота.
– Куда идти? – спрашивает Винт, включив фонарь.
– Туда, – Седой тычет стволом пулемёта на лестницу, пронизывающую дом сверху донизу, – в подвал.
– А Парша? – спрашивает Хлыщ.
– Он наверху, с ним Курц, сначала перевяжет, потом прикроет нас сверху.
– А Митяй где?
– Внизу сидит.
– Говори, что здесь случилось? – Винт озирается по сторонам.
– Сам увидишь, – сопит Седой, – там внимательнее, ступеньки не хватает.
Бойцы спускаются в подвал, идут по коридору. Луч фонаря мечется по бетонным стенам, выхватывая из тьмы полки, уставленные коробками, стеллажи с инструментами, хитросплетения труб, отопительный котёл и, видимо недавно разворошённую, кучу угля в углу.
«Обжитое место, – думает Сергей, стараясь не думать о предстоящем разговоре с Винтом, – наверное, мародёры давно здесь окопались, только…»
– Пришли, – голос Седого нарушает ход мыслей Сухова. Чистильщик отворяет боковую дверь.
Бойцы заходят в небольшое помещение. Ноги ступают по керамической плитке. Судя по стенам, обшитым вагонкой, раньше здесь была сауна, а теперь…
Тусклый свет фонарей выхватывает отдельные фрагменты, которые складываются в картину, от которой кровь стынет в жилах. Под потолком помещения, болтаясь на цепях, висят крюки. На такие обычно подвешивают туши животных на скотобойнях. Пол залит кровью.
– Бля, – присвистывает, озираясь, Винт, – это мы, что называется, удачно зашли.
Сухов, увидев в свете фонаря валяющуюся на полу отрубленную человеческую голову, судорожно сглатывает горчащую слюну.
– Каннибалы, чтоб их, – цедит Хлыщ, стискивая СКС.
– Мародёры, – поправляет Седой, – но жрут человечину. Видимо, в рационе белка не хватает, – боец нервно смеётся. – Мы как вошли сюда, глазам не поверили. Там, – пулемётчик машет рукой, – прямо за углом купель, идём, вы должны посмотреть на это.
Бойцы проходят пару метров. Кажется, что воздух сгущается, становится осязаемым. На стенах, покрытых изморозью, пляшут всполохи от фонарей. Чистильщики, сгрудившись возле купели, смотрят друг на друга, словно решая, кому из них сдёрнуть пластиковую занавесь закрывающую…
Седой рывком убирает полиэтиленовую плёнку, на которой точно в издёвку изображены резвящиеся дельфины. Винт, Тень и Хлыщ отшатываются, увидев, что в купели лежат куски человеческих тел, а в тазу, наполненном водой, сплетясь тугими кольцами кишок плавают внутренности.
– Они их пилой кромсали, – бубнит Седой, – видите, – боец поднимает стволом пулемёта фрагмент грудины, – на ребрах есть риски от зубьев. Твари! Думаю, подвал вместо холодильника использовали.
– Сколько вы завалили? – цедит Винт.
– Троих, – отвечает Седой.
– А где Митяй?
– В дальней комнате, там типа мастерской.
– Идём! Тень, – Винт смотрит на Сергея, – ты дуешь наверх, к Курцу, узнаешь, есть ли выход на крышу, и сидишь там, с глаз моих долой! Понял?
– Угу, – мычит Сухов.
Винт быстро выходит из, как он мысленно окрестил комнату, «мясницкой», но чистильщика нагоняет Седой.
– Подожди, командир! – окликает его пулемётчик. – Это ещё не всё! Пусть пацан пока с нами останется.
– С чего это?
– Мы двоих живьём взяли!
Винт вскидывает голову.
– А какого хера ты молчал?!
Седой пожимает плечами.
– Да, как-то, к слову не пришлось.
– А Тень нам зачем?
– Помнишь, мы с тобой говорили, – Седой скашивает глаза на Сухова, – что как возможность появится, надо его будет поучить нашим методам допроса…
– А что, экземпляр подходящий?
– Более чем, – хмыкает Седой, – представь, попался идейный мародёр, упёртый такой, но это лишь до поры до времени.
– А может, как-нибудь в другой раз? – встревает Хлыщ.
– А чего ждать-то?! – рявкает Винт. – Пошли!
Тяжелая рука опускается на плечо Сергея.
– Делаешь всё так, как я скажу, усёк?
– Да, – Сухов судорожно сглатывает, зная, что о методах допросов чистильщиков с пристрастием в Убежище ходят слухи один страшнее другого. И отрезание пальцев далеко не самый страшный способ выбивания показаний.
Бойцы проходят по коридору несколько шагов, поворачивают за угол, и сразу упираются в железную дверь. Седой распахивает её. Тень, Винт и Хлыщ видят, что в мастерской, размером метра три на четыре, находятся трое. Точнее Митяй сидит на деревянном табурете, прислонившись спиной к верстаку, а на полу лежат два связанных человека. Один в окровавленном, разорванном на ноге ОЗК, а второй… Скорее это даже не человек, а существо, когда-то им бывшее.
Бойцы толпятся на пороге, затем с трудом втискиваются в помещение. Взгляд Сергея скользит по тщедушному телу, замотанному в рванину, которой бы не польстился самый последний бомжара. Выродок поворачивает голову. На людей, из-под уродливых наростов, покрывающих лицо, смотрят полные ужаса маленькие черные глаза. Кривой рот раззявливается, а из глотки доносится сдавленный хрип:
– Уу…ть…
Митяй, видя Винта, спрыгивает с табурета, и с криком: – «Заткнись тварь!» – пинает выродка, который тут же, дрожа всем телом, утыкается мордой в пол.
– Кто это? – спрашивает Винт.
– Это, – Митяй поворачивает голову, смотрит на человека в защитном костюме, – наш новый друг, а это, – Митяй, глядя на выродка, ухмыляется, – тупая тварь без языка.
– Кончай дурака валять! – рявкает Винт. – Говорите, что здесь произошло!
– А всё очень просто, – продолжает Митяй, – пока вы где-то ходили, мы здесь малость постреляли, положили мародёров, ну и точку отбили, которой, по идее, вообще не должно существовать!
– Я смотрю, ты смелый стал! – цедит Винт. – Только смотри, пуля дураков любит.
Чистильщик поднимает автомат.
– Да ладно тебе, – поспешно вскинув руку, отмахивается Митяй, – уже пошутить нельзя.
– Ещё раз дурика включишь, – Винт смотрит на бойца, поглаживая спусковой крючок, – мозгами раскинешь. Усёк?
– Да, – Митяй, изменившись в лице, отходит к стене, – понял я, командир.
– Итак, – продолжает Винт, – мы не слышали, как стреляете вы, а вы, в свою очередь, как мы. Тень, как я понимаю, тоже к вам не приходил, хотя он клянётся, что был на «пятаке» и никого не видел. Правильно? – чистильщик обводит взглядом бойцов. – Одни загадки и ни одного ответа.
Седой и Митяй кивают, а Тень, переглянувшись с Хлыщом, который пытается открыть рот, быстро говорит:
– Я думаю, в посёлке что-то вроде аномалии, не знаю точно, как миражи.
– А ещё замки воздушные! – отрезает Винт. – Это ты в Убежище сказок наслушался! Этого допрашивали? – чистильщик тычет стволом автомата в лежащего на полу мародёра.
– Нет, не успели, как раз вы вернулись, – отвечает Седой.
– А чего он как дохлый валяется? – Винт пинает человека. – Или, как обычно, сначала стреляем, потом думаем?
– Да живой он! – встревает Митяй. – Притворяется тяжелораненым. Ногу только слегка зацепили, и всё, залёг.
– Ну да, решил поспать, – ржёт Седой, – после того как ты его прикладом по голове огрел!
– Да я же не сильно, – тянет чистильщик, – так, чтобы не зарывался…
– Заткнись! – обрывает Митяя Винт. – Хуже бабы стал. А это ещё что за урод рядом с ним?
– Свинья, – внезапно раздаётся голос мародёра.
– Опа, очнулся! – удивляется Винт. – Тень, Митяй, поднимите-ка его и посадите на табурет.
Бойцы выполняют приказ. Чистильщики становятся полукругом вокруг мародёра. Лицо собирателя до половины закрыто маской респиратора. Лоб разбит. Зрачки расширены. Человек, не мигая, глядит на чистильщиков, точно пялясь в пустоту.
– Повтори, что ты сказал? – Винт смотрит на мародёра.
Собиратель пожимает плечами.
– Это свинья, поймали, когда он по посёлку шарился. Грязный как собака был, точно в канаве валялся и дерьмом вонял. Мы его в луже искупали, чтоб отмыть, и… – мародёр лыбится, – как вы уже догадались, мы их жрём.
По мастерской разносится приглушённое дыхание. Кажется, что сквозь сопение слышно, как чистильщики скрежещут зубами.
– Ах ты, сука! – Митяй замахивается.
– Отставить! – рявкает Винт. – Не видишь, он обдолбанный, поэтому такой смелый, – чистильщик переводит взгляд на каннибала, – вы же не местные, так? Говори, кто вы, откуда пришли, что здесь происходит?
– Ты про Деда у него спроси! – встревает Седой. – Куда он делся. Тоже схарчили?
Мародёр исподлобья смотрит на чистильщика.
– Пошёл ты! Сам придумай!
Кажется, что даже под маской противогаза видно, как багровеет Седой. Пулемётчик сжимает пальцы. Короткий замах. Удар. В скулу каннибала впечатывается пудовый кулак. Слышится хруст. Стон. Мародёр падает с табурета. Голова с глухим стуком бьётся о бетонный пол. Уже лёжа собиратель видит, как на него пялится выродок. Губы урода расползаются в стороны. Из глотки вырывается тихое клокотанье, похожее на придушенный собачий лай. Выродок трясётся, давясь тихим смехом.
Над головой мародёра зависает нога в ботинке.
– Отставить! – орёт Винт. – Он нам нужен живым!
Седой нехотя ставит ногу на пол, а Митяй, с интересом наблюдавший за действом, хмыкает:
– Какой от него сейчас толк? Надо до утра ждать, пока вся дурь не выветрится.
Винт меряет бойца тяжелым взглядом.
– А у нас время на подождать есть, да, умник?!
Чистильщик снова смотрит на мародёра.
– Думаешь, мы тебя сразу грохнем? Отмучился и все? Хрен тебе! А ну-ка! Поднимите эту тварь! – командует Винт. Митяй и Седой, схватив мародёра под мышки, снова сажают его на табурет. – Слышь, герой, – продолжает Винт, внимательно наблюдая за собирателем, – своим ты уже не поможешь, лучше подумай о себе. Выбор у тебя такой – мы тебя всё равно убьём, вопрос лишь в том, сделаем мы это быстро или, например, привяжем тебя к дереву, выпустим кишки и посмотрим, как тебя живого станут жрать собаки.
– Валяй! – храбрится мародёр.
Чистильщик медлит с ответом.
– А глазки-то у тебя забегали, – смеётся Винт, – значит, чем бы ты там не закинулся, ты не дурак, и жить хочешь. Седой, покажи Сухову, как мы таким упрямцам языки развязываем!
Пулемётчик смотрит на стеллаж с инструментами, скользя взглядом по молоткам, отвёрткам, пассатижам и пилам.
– Не подойдёт, слишком крупная насечка… – говорит самому себе Седой, – а вот этот как раз… – чистильщик подходит к столу, берёт небольшой напильник.
– А ты чего, свой где-то посеял? – спрашивает Винт.
– Неа, – Седой мотает головой, – марать не хочу об это говно.
Митяй начинает ржать.
– А можно я вместо Сухова, а? – предлагает боец. – А то он уже в штаны наложил.
– Заткнись! – отсекает Винт. – Я сказал Тень. Седой, пошевеливайся, время идёт!
– Не кипешуй! Здесь главное не суетиться! Сам знаешь, как подошёл, так и полопал.
– Винт, я выйду? Проверю, как там Парша и Курц? – просит Хлыщ.
– Чё, чистеньким остаться хочешь? – кидает чистильщик, меряя тяжелым взглядом разведчика с ног до головы. – Типа, мы тут в дерьме возиться должны, а ты не при делах, да?
– Ты знаешь почему… – упорствует Хлыщ, глядя Винту в глаза.
– Валяй, – нехотя разрешает Винт, – только надолго там не задерживайся, мы тут недолго.
Разведчик выходит из мастерской.
– Так, – Седой сжимает рукоять напильника, которая тонет в его ладони, – сначала показываю, потом сам, – чистильщик смотрит на Тень, – Митяй, ты держишь.
Сергей, видя, как Митяй, хорошо отработанным движением, стягивает руки чистильщика за спиной проволокой, заставляет себя не думать о том, что произойдёт дальше. Одно дело стрелять в людей, даже во врагов, и совсем другое пытать. Этого он всегда боялся, особенно, когда первый раз увидел, что вытворяют чистильщики, когда входят в раж.
Экспресс-потрошение – так ребята между собой называют методы быстрого выбивания информации. В ход идёт всё, что есть под рукой и до чего может додуматься извращённый человеческий разум. Расплющивание пальцев молотком, вырывание ногтей, дробление суставов, или классика, если время позволяет, – пытка огнём.
Сергей не раз мысленно прокручивал в голове увиденные сцены, и каждый раз клялся себе, что, что бы не случилось, его не заставят делать подобное. Клялся. Звучит смешно, особенно когда тебя окружают люди с оружием, для которых ты свой только до тех пор, пока играешь с ними в одну игру.
До слуха Сухова, точно издалека, долетают обрывки фраз Седого.
– Напильник надо брать с мелкой насечкой, не рашпиль… Иначе сразу все зубы сломаешь… Точишь ребром или всей поверхностью… Водишь туда-сюда, не торопясь, пока до нерва эмаль не снимешь. После… – Седой глядит на побледневшего Сухова. – Тень! Ты слушаешь меня, пацан?!
Окрик Седого точно вырывает Сергея из зыбкой пелены. Руки Сухова дрожат. Мысли путаются. Перед глазами пляшет восковое лицо мародёра, с которого уже стащили респиратор.
– Чтобы он рот не закрыл, делаем так, – Седой берёт молоток, – надо вставить рукоять между зубов и… Митяй, держи его!
Мародёр пытается вырваться. Хрипит. Его бьют. Выродок, тихо скуля, чтобы не путаться под ногами, отползает в сторону. Забивается в угол, наблюдая за вознёй со стороны.
– Тень, чтоб тебя! Да не стой ты, придурок! Ноги держи! Навались на него!
Тем временем Винт, потеряв терпение, хватает со стола отвёртку. Отпихнув Сухова, повисшего на ногах каннибала, чистильщик резко втыкает фигурное остриё в голень мародёра, поворачивает отвёртку вокруг оси.
Мастерскую заполняет сдавленный крик. Винт продолжает крутить инструмент. Улучив момент, Седой вставляет рукоять молотка между зубов каннибала.
– Митяй, держи его! – шипит Седой. – Тень, начинаем, а то так до утра провозимся!
– А может… он уже сейчас… всё расскажет? – заикаясь, предлагает Сергей.
– Конечно, расскажет, – Винт выдёргивает отвёртку из ноги каннибала, – но с напильником надёжнее.
– Гляди, как делаю я, – Седой начинает медленно водить напильником по передним зубам человека.
Из горла мародёра вырывается хрип. Глаза закатываются. Собиратель пытается вырваться, но его голову, прижав рукоять молотка к животу, так что хрустнули челюсти, держит Митяй.
Седой продолжает точить. Туда-сюда. Туда-сюда. Сергею кажется, что вместе с крошащейся эмалью по мастерской разносится противный скрипящий звук, точно работает изношенная бормашина. Зубы начинают ныть до самых корней. Сухов вспомнил, как однажды, грызя орехи, сломал боковой резец и при этом задел нерв. Боль адская. Точно в мозгу взрывается раскалённый огненный шар. Желание избавиться от страданий подавляет все инстинкты и волю. Ты готов отдать всё на свете за обезболивающее, только бы загасить пламя, пожирающее мозг. Сергей старается не смотреть на дёргающегося мародёра.
– Теперь ты! – Седой протягивает парню напильник.
Сухов вздрагивает. С мольбой в глазах смотрит на Винта, но точно спотыкается о камень.
– Бери, – цедит Винт, – ты же помнишь, как тогда стрелял в выродков на свалке, здесь то же самое. Или ты, или он.
Слова бьют молотом по ушам. Сергей, заставив себя взять заляпанный слюной и кровью напильник, становится противен сам себе. Инструмент пляшет в руке, становится тяжелым, словно налитый свинцом.
– Давай! – орёт Седой. – Задолбал уже ломаться как девка. Пили его, я держу. Не боись, не укусит, правда Митяй?
Парень ржёт.
– Я же говорил, что он слабак, только и может, что издалека пулять. Чё, сыкотно, когда глаза в глаза, да?!
Сухов смотрит на Митяя, затем переводит взгляд на мародёра. В душе Сергея клокочет ненависть. К себе, к каннибалу, к чистильщикам. Адреналиновая злость разливается упругими толчками по телу. Напильник уже не дрожит в руке. Хочется выплеснуть ярость.
Сухов склоняется над каннибалом. Придерживая левой рукой подбородок мародёра, ставит напильник на уже сточенные передние зубы и резко проводит по ним плоскостью инструмента.
Раз!
Мастерская наполняется сдавленным криком.
Два!
Напильник, цепляя кровоточащие дёсны, вгрызается насечками в эмаль.
«Это просто долбаная тварь! – мысленно орёт сам на себя Сергей, словно пытаясь отгородиться словами от вопящего от боли собирателя. – И они жрут людей!»
Три!
Напильник двигается всё чаще. Сухову кажется, что по зубам водят ему. Ломая мародёра, Тень одновременно ломает себя, оставив где-то там, уже в прошлом, ещё одну частичку от человека и всё больше становясь зверем.
Внезапно, Сергей ловит себя на мысли, что от угрызений совести не осталось и следа. Появилось ощущение сродни азарту, как тогда, когда он стрелял в бегущих по улице мародёров. Точно в голове что-то щёлкнуло и перед тобой уже не человек из плоти и крови, а бездушный манекен, к которому нет жалости. Главное – избавиться от нестерпимой боли, которая терзает твоё нутро, а для этого надо рвать и кромсать, пока жертва не превратится в кусок мяса, из которого можно вылепить всё что угодно…
– Хватит! – Винт поднимает руку. – Я сказал, остановись! – слова долетают до Сергея точно издалека.
Сухов останавливается, смотрит на раззявленный окровавленный рот мародёра, тонкую нить слюны, капающую на пол и молящие обезумевшие глаза. Затем подносит ладони к лицу, словно не веря, что это сделал он.
– Что, во вкус вошёл? – Седой хлопает Сергея по плечу. – Хорошо ты его отделал!
К горлу Сухова подкатывает тошнотворный ком. Хочется блевануть, но Сергей давит в себе этот порыв, на мгновение представив, какой начнётся ржач, если его вырвет прямо в противогаз.
Сухов молча отходит в сторону, прислоняется к стене, опускает голову, надеясь, что никто не заметил, как по его щекам текут слёзы. Сергей чувствует, что на него кто-то пялится. Сухов поднимает глаза. Встречается взглядом с выродком. Парень хочет отвернуться, но замечает, что в глазах измождённого, забитого существа нет страха. Выродок улыбается. Затем, точно оскалившись, вытягивает иссохшую, покрытую вздувшимися буграми вен руку, сжимает кулак и поднимает большой палец вверх.
Со стороны кажется, что под столом сидит кукла с переломанными ногами и руками, которую дёргают за ниточки. Сухову становится жутко и одновременно спокойно на душе. Сергей смотрит на выродка, улыбается ему в ответ. И хотя парень понимает, что из-за противогаза урод не может этого видеть, Сухов чувствует, как внутренний червь, лихорадочно грызущий совесть, замирает, перестав рвать острыми челюстями душу на части.
– Тень! – окрик Винта выводит Сергея из ступора. – Не тормози, мы ещё не закончили. Митяй! – Винт смотрит на бойца, крепко держащего мародёра. – Вынь рукоятку у него изо рта, а то разговор не пойдёт.
Митяй хмыкает. Ослабив хватку, парень протягивает молоток Винту.
– Не мне – ему! – Винт смотрит на Тень. – Бери! Десертом пойдёт.
Сергей, подойдя к Митяю, берёт молоток.
– Так, теперь ты, – Винт переводит взгляд на мародёра, – поговорим?
Каннибал, тяжело дыша, едва заметно кивает.
– Так бы сразу, – Винт обводит чистильщиков взглядом, – игра у нас простая. Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Если мне покажется, что ты врёшь, я говорю Сухову, и он разбивает тебе пальцы. Если скажешь правду, получишь промедол. Усёк?
– Да… – с трудом выдавливает мародёр.
– Тогда вытяни левую руку, положи её на стол и растопырь пальцы, – приказывает Винт.
Мародёр подчиняется.
– Тень, готов?
– Угу, – мямлит Сухов.
– Отвечай чётко! – рявкает Винт.
– Готов!
Сергей пытается скрыть, что его голос дрожит.
– Не боись, если что, я помогу, – Седой хлопает Сухова по плечу, – да и Митяй подсобит.
– Может быть сразу я? – предлагает Митяй.
– Разговорчики! – осекает Винт.
Чистильщик садится на второй табурет рядом с мародёром. Светит налобным фонарём ему в глаза.
– Ваши были в деревообрабатывающем цеху, на выходе из города?
Мародёр кивает.
– Дроп… его люди… – с трудом ворочая языком, отвечает собиратель.
– Зачем? – продолжает Винт.
– Ходили… в город и… заблудились… Решили на ночь укрыться.
– Сколько человек в группе? – Винт внимательно смотрит за реакцией мародёра.
Мародёр задумывается. Силится что-то ответить, но закашливается. Лицо человека искажает гримаса боли, на губах выступает кровавая пена.
– Если трудно говорить, покажи на пальцах! – Винт ухмыляется. – Прямо как в детском саду.
Чистильщики, кроме Сухова, смеются. Мародёр поднимает правую руку, растопыривает пятерню.
– Пять? – уточняет Винт.
Мародёр кивает.
Винт переглядывается с Седым.
– Что дальше?
– Напали… кто-то… – мародёр давится словами, – промедол!
– Ишь ты, какой резвый! – бубнит Седой. – А понтов-то сколько было! Да, командир?
– Обезболивающее потом, – Винт пропускает слова Седого мимо ушей, – продолжай.
– Какая-то огромная тварь! – надрывается мародёр. – Я не знаю, типа собаки! – собиратель обводит затравленным взглядом чистильщиков. – Ребята прибежали, рассказали. Дылду схавали.
– Собака говоришь? – в голосе Винта сквозит недоверие. – Ты хочешь сказать, пять вооруженных человек драпали от одной шавки?! Ты за кого нас принимаешь?!
«Хитро ведёт, – думает Сергей, – проверяет на мелочах то, что мы и так знаем».
Мародёр исподлобья смотрит на Винта.
– А ты сходи туда и сам проверь!
Чистильщик меняется в лице.
– А вот грубить не надо! Сухов!
Тень вздрагивает. Недоумённо смотрит на Винта.
– Прочисти ему мозги!
– Чего?
– Расхерачь ему палец! – чистильщик теряет терпение.
Сергей колеблется. Переводит взгляд на мародёра, затем на Винта.
– Смотри как надо, – встревает Седой, – Митяй, держи его! Берёшь молоток, – чистильщик стискивает руку Сергея, – размахиваешься, – молоток поднимается, – главное – не дрожать и попасть куда надо. Лучше всего сначала вдарить по ногтю, чтобы сразу весь палец в расход не пустить, – Седой лыбится, – ещё пригодится, готов? – Сухов не успевает опомниться, как Седой, резко опустив его руку, грохает бойком об стол.
От вопля мародёра закладывает уши. На столешницу брызжет кровь. Сергей вздрагивает, озирается по сторонам. Лица чистильщиков плывут перед глазами. Винт что-то говорит, но парень его не слышит.
– Молоток убери, дурень! – шипит Седой на ухо Сергею.
Стараясь не смотреть на размозжённый палец собирателя, Сухов поднимает инструмент.
– Ошмётки со стола соскреби! – продолжает Седой. – Пока не засохли.
– Привыкай в дерьме возиться! – Митяй хлопает Сухова по спине. – Как раз работа по тебе! – парень смеётся.
Сергей захлёбывается злостью, но решает промолчать.
– Митяй, заткнись! – рявкает Винт. – Продолжим? – чистильщик смотрит на белого как снег мародёра.
Каннибала бьёт частая дрожь. Тихо скуля как побитая собака, он засовывает изуродованную руку под мышку и начинает раскачиваться из стороны в сторону.
– Если ты не прекратишь кадыбаниться, – сатанеет Винт, – то пальцем ты не отделаешься, хочешь, я тебе ухо отрежу? – чистильщик вытягивает нож. – А? – лезвие тускло блестит прямо перед лицом мародёра. – Или глаз вырезать? Выбирай!
Собиратель мотает головой, затем замирает.
– Ты сам видел эту собаку?
– Н…е…т… – по буквам выдавливает мародёр.
– Какие повадки? Что ребята говорили?
Собиратель кривит рот, на губах выступает пена. Сухов, стараясь не смотреть в глаза человека, почти ощущает его боль.
– Выслеживает… нападает… Иногда в группе… с псами…
– Как охотник? – уточняет Винт.
– Да…
– Вы же не местные? – резко меняет тему допроса Винт. – Откуда вы? Где находится база?
Мародёр мотает головой.
– Нету? – удивляется Винт.
– Мы… – начинает мародёр, еле шевеля губами, – постоянно в пути… Ищем, где что взять… Точки нет… Есть только головняк… Заметив удивлённый взгляд Винта, – собиратель поспешно добавляет: – основная группа… далеко отсюда. Мы… передовой отряд… – мародёр закашливается.
– Дай угадаю, – предлагает Седой, – вы действуете как кочевники. Нашли поселение, взяли, сидите там, пока есть ресурс, а потом едете дальше, искать новое. Кого-то из жителей берёте с собой, на пожрать. Так?
Каннибал кивает.
– Только с нами вы обломились! – ярится Седой. – Тварь! Не туда вы полезли! Понял?! – чистильщик поднимает РПК.
– Ща! – Винт поднимает руку. – Погодь дизелить! – чистильщик внимательно смотрит на мародёра. – Ты сказал передовой отряд, так? Вас, вместе с уродом, тут двое, три трупа в гараже. Это пять. Пара тел в сауне, тех бедолаг, которых вы расчленили, и мы постреляли изрядно твоих дружков в «буханке». Итого, выходит больше, чем влезет в «таблетку». Как ты это объяснишь? На чем вы приехали?
Мародёр втягивает голову в плечи. Дрожит. Затем, глубоко вдохнув, отвечает:
– Ещё «козёл» есть. Мажорный такой, тюненный весь, на дизеле.
– Опа! – восклицает Седой. – А чего молчал! Чего сразу не сказал! Ну-ка колись, где такой пепелац заныкали?
– Спрятали, – нехотя отвечает мародёр, – на краю посёлка, там же, где и урода этого случайно нашли, – каннибал смотрит на выродка.
– Ну? Рожай уже! – орёт Винт. – Где?
– Возле дома… с зелёной крышей… – торопится ответить собиратель, – сломался он… быстро завести не смогли… загнали во двор… там ещё дерево сломанное. Давнишнее совсем…
Винт буравит взглядом собирателя.
– Знаю, где это. Смотри, если соврал!
Мародёр лыбится.
– Какой мне резон сейчас вам туфту втирать? Все одно – конец.
– Ущербного из себя не строй, – Винт буравит взглядом мародёра, – сколько вас? Отвечай быстро!
– Если в «буханке»… было девять… то все… – торопится ответить собиратель.
Винт быстро переглядывается с Седым. Затем переводит взгляд на Сухова.
– Хорошо, а что не так с посёлком? Что за хрень здесь творится? Раньше такого не было. Почему он, – Винт тычет пальцем в Сергея, – говорит, что приходил сюда и никого не увидел, пока они, – чистильщик кивает на Седого, – зачищали вашу точку?
Сухов замечает, как при этом вопросе мародёр вздрагивает.
– Не знаю… – начинает собиратель, но поймав гневный взгляд Винта, спохватывается:
– Здесь… в этом месте… точно кто-то влезает тебе в голову… какая-то хрень…
«Словно нашёптывает», – думает Сухов.
– И ты сходишь с ума… – заканчивает мародёр.
– Слышь, Винт, – бросает Седой, – видно не вся дурь с него вышла, может добавить?
– Нет, – Винт внимательно смотрит в глаза мародёра, – здесь жил старик, вы его видели?
Собиратель кивает.
Винт чувствует, как кровь приливает к голове.
– Что вы с ним сделали?
Мародёр внезапно лыбится.
– Мы… не убивали его… нашли… в доме… повесился…
– И?! – орёт Винт. – Что дальше?
– Съели… – каннибал начинает ржать. – Зажарили на костре! И знаешь, что… – Сухов замечает, что в глазах человека сквозит безумие, – он жутко вонял, тухлятина ваша и…
Мародёр не успевает договорить, как удар кулаком в ухо валит его на пол.
– Дерьмо собачье! – орёт Винт. – Тварь!
Чистильщик нависает над хрипящим мародёром. Пинает его в живот. К Винту присоединяются Седой и Митяй. Чистильщики избивают свернувшегося калачиком собирателя. Сергей слышит глухие удары и стоны. Седой, со всей дури, пинает носком ботинка мародёра в лицо. Слышится хруст, челюсть сворачивается на бок. Пол заливает кровью.
– Мудила! – вопит Винт. – Как теперь его дальше допрашивать?!
– Да пошёл ты! – взрывается чистильщик. – Только время терять!
– Поднимите его! Тень! – рявкает Винт.
Сухов с трудом поднимает стонущего мародёра. Каннибал облокачивается на стол, поворачивает голову. Со стороны кажется, что на людей пялится живой мертвец, лицо которого напоминает кровавое месиво.
– Куда его теперь? – спрашивает Митяй. – В расход?
Винт задумывается, смотрит на мародёра.
– Нет, выдвигаемся, его с собой.
– С какого хера? – удивляется Седой. – Эту падаль тащить? Да грохнуть его и дело к стороне!
– Я сказал… – в голосе Винта звенит сталь, – с собой и этого… – чистильщик смотрит на выродка, – тоже. Он нам ещё…
Винт не успевает договорить, как сверху грохает выстрел. Затем ещё один.
– Это Хлыщ палит! – кричит Митяй.
Вслед за одиночными, со второго этажа доносятся автоматные очереди, в грохоте которых тонет отчаянный вой.
Чистильщики переглядываются.
– Митяй! Смотришь за ними! – приказывает Винт. – Тень, Седой, за мной!
Не дав опомниться опешившему Митяю, Винт срывается с места. Сухов и Михаил бегут за ним.
– Во мля, фортануло! – злится Митяй. – А ты чего пялишься? – чистильщик смотрит на выродка. – Тебе тоже вломить?
Выродок мотает головой, затем переводит взгляд на мародёра и незаметно, так чтобы в сумраке, царящем в помещении, не заметил Митяй, беззвучно смеётся…

Глава 9
Волкособ

Второй этаж коттеджа. Минуту спустя 

– Что там?! – Винт пытается хоть что-то рассмотреть сквозь пороховую гарь, застившую небольшую прямоугольную комнату.
Хлыщ, держа в руках дымящийся СКС, отходит от окна.
– Сам посмотри!
Винт, бросив взгляд на перевязанного и словно отрешенного Паршу, сидящего на полу у дальней стены, быстро подходит к оконному проёму.
– Двинься! – приказывает чистильщик Курцу, перезаряжающему автомат.
Держа оружие наготове, Винт осторожно выглядывает на улицу, смотрит по сторонам.
– Чтоб тебя! – Винт поворачивает голову, глядит на ребят. – Долбаное место!
– Чего увидел? – Седой делает шаг вперёд.
– Хрень какая-то! – рычит Винт. – Глянь.
Винт отодвигается в сторону.
Седой высовывается в окно и видит, что на земле лежат изрешечённые пулями три огромных пса. Рядом с собаками валяются куски разодранного человеческого тела. Руки, часть бедра, туловище с окровавленной головой.
Седой хмыкает:
– Жадность фраера сгубила. Они что, – пулемётчик поворачивает голову, – прям в открытую за трупаками в гараж полезли?
Курц кивает.
– Наверное, запах тел учуяли. Мы, как шум возни услышали, – парень сглатывает вязкую слюну, – посмотрели, а во дворе они, уже рвут тело на части.
– Вы гараж закрывали? – Винт смотрит на Курца.
– На засов изнутри заперли, – отвечает Седой, – я сам подёргал, снаружи не открыть. Второй вход только из дома, не могли же они ворота взломать и…
– Блять! – кричит Винт. – Гараж!
Сергей, уловив мысль командира, первым вылетает из комнаты. Винт, Хлыщ, Седой и Курц несутся за ним. По лестнице раздаётся топот ног. Чистильщики, перескакивая через ступеньки, бегут вниз. Выкатываются в коридор. Перед глазами мельтешат комнаты, сломанная мебель. Добежав до просторного зала, Сергей в нерешительности останавливается перед двумя дверьми.
– Налево! – кричит Седой. – Там вход!
Сухов берётся за ручку.
– Стоять! – рявкает Винт. – Заходим по моей команде! Приготовить оружие! Седой, ты первый! Потом я, за мной Хлыщ и Курц, Тень замыкающий!
Винт прислоняется к стене. Седой, включив налобный фонарь, целясь из пулемёта в проём, кивает. Винт поворачивает дверную ручку, плавно приоткрывая дверь. Слышится жалобный скрип давно несмазанных петель. Щель расширяется. Тусклый луч света скользит по стене и растворяется в темноте гаражного помещения.
Держа палец на спусковом крючке, Седой, по отмашке руки Винта, держащего на прицеле автомата правую часть помещения, осторожно входит в гараж. Осматривается, ведя стволом по стенам. Через несколько секунд Винт ныряет следом за Седым в черноту проёма. Вторая двойка – Хлыщ и Курц действует смелее – забегают внутрь.
Сергей слышит, как по ту сторону стены раздаются гулкие шаги. Закинув винтовку за спину, Сухов, достав из кобуры ПМ, входит в гараж. Намётанный глаз, по привычке, отмечает расположение каждого предмета в помещении. Стеллажи, инструменты, стол, табуреты, раскладные стулья, мешки с цементом, сваленные в углу. Машины нет. Одним словом – типичный гараж.
По полу вьётся кровавая дорожка, ведущая от тел мародёров, сваленных у стены, к распашным воротам. Стараясь не наступать на кровь и обойдя смотровую яму, заваленную всяким хламом, Тень присоединяется к остальным. Чистильщики стоят возле приоткрытых створок.
– Ты точно закрывал ворота изнутри? – спрашивает Винт у Седого.
– Да закрывал! – кипятится боец. – Специально спускался и проверял.
– Тогда, как они сюда проскочили?
– Не знаю! – Седой пожимает плечами. – Задолбал уже!
Не обращая внимания на перепалку, Хлыщ, тем временем, осматривает ворота.
– Он правду говорит, – встревает разведчик, – засов открыли изнутри, видите, – Хлыщ светит на царапины на металле, – следы от когтей.
– Изнутри? – удивляется Винт. – Как это? Снова та тварь? – Винт смотрит на Хлыща.
– Да.
– Но в доме никого нет! – теряет терпение Винт. – Мы через весь коттедж пробежали. Не растворилась же эта сука в воздухе!
– А мне почём знать! – Хлыщ продолжает осматривать ворота. – Знать бы ещё, как она сюда попала!
– Так узнай! – орёт Винт. – Это твоя работа!
Хлыщ пыхтит, делает шаг в сторону, намереваясь спуститься в смотровую яму.
– Отставить! – командует, передумав, Винт. – Потом. Выходим наружу, проверяем двор, и все вместе отходим в дом. Хлыщ… – Винт сверлит взглядом разведчика, – двигай первым, мы с Седым прикрываем. Тень, Курц, остаётесь здесь, держите заднюю дверь!
Ребята кивают. Хлыщ, прижав приклад карабина к плечу, медленно открывает створку ворот. Зыркнув по сторонам, разведчик осторожно выходит наружу. Винт и Седой идут за ним.
«Что за хрень здесь происходит? – думает Хлыщ, осматривая лохматых тупомордых псов, отдалённо напоминающих алабаев. – Здоровые какие! Видно на мясе отожрались, людоеды. Вот только, где столько людей нашли? Поселение какое разорили или… – Хлыщ вспомнил, как в одну из вылазок, когда они проходили мимо высоток, в подвалах которых обосновались выродки, на стене дома бойцы увидели грубое изображение, намалёванное углём – оскаленную волчью пасть и надпись под ней «Кара». Тогда кто-то из чистильщиков ещё пошутил, что в будущем увидь кто рисунок, подумает, что это примитивная наскальная живопись. – Да… – продолжает размышлять Хлыщ, – неужели выродков жрут? Тогда мы сами подкинули им…»
– Эй! – ход мыслей разведчика нарушает окрик Винта. – Опять задумался? – чистильщик ударяет кулаком в плечо Хлыща. – Ты мне скажи, – Винт тычет стволом автомата в куски разорванного тела, – чё, псы прям бесшумно подкрались, вытащили из гаража тело и разодрали его?
Хлыщ мотает головой.
– Мы услышали звук возни. Выглянули в окно, а там они, жрут. Сразу стрелять начали.
– А кто за двором наблюдал? – упорствует Винт. – Прощёлкали?
При этих словах Хлыща бросает в жар. Только сейчас он вспомнил, что на «фишке» никто не сидел. Курц возился с Паршой, а он вроде как смотрел в окно… или… ему это только показалось?..
– Я смотрел… – неуверенно отвечает разведчик.
– И ни хера не увидел?! – сатанеет Винт. – Как собаки пробрались, как ворота гаража открылись, как трупак дербанили?
Хлыщ молчит, не зная, что ответить. В разговор вмешивается Седой:
– А теперь какая разница? Что дальше делать будем?
– Осматриваем псов и уходим, – Винт испепеляет взглядом разведчика, – а с тобой ещё поговорим! Весь день из-за тебя – тормозоида – угробили!
Хлыщ стискивает приклад карабина, открывает рот, хочет выматериться, но в этот момент на втором этаже коттеджа раздаётся отчаянный человеческий вопль, который заглушает громогласный рык. Чистильщики переглядываются.
– Это Парша! – кричит Седой.
Бойцы срываются с места. Забегают в гараж. Винт, глядя на Курца, на ходу бросает:
– Закрываешь ворота и сидишь здесь! Бдишь! Ты! – Винт смотрит на растерявшегося Сухова, – за нами!
Секунд через тридцать чистильщики вваливаются в комнату, где оставили Паршу. Бойцы застывают на пороге, видят, что лицо парня, обхватив голову передними когтистыми руколапами, выжирает тварь, чем-то напоминающая огромного белоснежного волка.
– Сдохни! – орёт Седой, поднимая ствол пулемёта и целясь в монстра, отрывающего от лица Парши куски плоти.
Тень, точно со стороны, видит, как палец чистильщика жмёт на спусковой крючок, и… время словно останавливается, превращаясь в зыбкое марево с размытыми контурами, в которых теряются очертания комнаты. Волкособ поворачивает башку, оценивающе смотрит на бойцов налитыми кровью буркалами, разевает окровавленную пасть, а затем рывком уходит с линии огня прыгая в окно. Секунда, и время вновь восстанавливает обычный бег. Слышится грохот пулемётной очереди. Пули бьют в то место, где за секунду до этого находилась тварь, впиваются в тело мёртвого Парши, рвут плоть, пробивая её насквозь, и впечатываются в стену.
– Чтоб тебя! – кричит Седой, подбегая к окну и продолжая палить со второго этажа, пока не опустошает весь магазин. – Ушёл! – чистильщик поворачивает искаженное гримасой лицо. – Сука!
Бойцы молчат, стараясь не смотреть на кровавое месиво, в которое превратилось лицо Парши.
– Помнишь, я говорил, он выедает глаза, – шепотом говорит Хлыщ, обращаясь к Винту, – смотри.
– Да иди ты! – Винт отталкивает Хлыща, проходит по комнате, смотрит на тело. – Обыскать весь дом! – приказывает чистильщик. – Проверить всё! Каждую щель. Все окна, двери, замки. Пока не узнаем, как это залезло в дом, ищем!
– Обожди! – Седой перезаряжает РПК. – Помнишь, что мародёр сказал?
Винт смотрит на бойца.
– Он действует как охотник, – продолжает чистильщик, – мы – дичь. Он пришёл сюда за собирателями, за жратвой, значит, его надо приманить и убить!
Винт ухмыляется.
– А чего ты сейчас в него не попал, а, стрелок Ворошиловский?
– Умный да?! – бычится Седой. – Ты вообще не стрелял!
– Заткнитесь оба! – неожиданно рявкает Хлыщ.
Бойцы недоумённо смотрят на разведчика, сидящего на корточках рядом с Паршой. Руки человека срывают с головы парня ошмётки противогаза.
– Глядите, – Хлыщ хватает Паршу за волосы, – видите, – разведчик указывает на лицо чистильщика, превратившееся в одну сплошную рану, – он словно картечь, выпущенную в упор, словил. Тварь выела ему мозг.
– Нашёл у кого! – смеётся Винт. – Уж точно умней не стал.
Хлыщ злится:
– Зато мы тупим! Вы же тоже почувствовали? Это место, тварь, они точно влияют на нас! Кажут то, чего нет! Как в зазеркалье. Надо уходить пока живы!
– Хватит ныть! – рявкает Винт. – У нас есть приказ! Идём в «Гудок»! Точка! Ещё раз рот не по делу раззявишь, пристрелю! – чистильщик подходит к Хлыщу. – Усёк?!
– Понял я, – цедит Хлыщ и тихо добавляет: – Влезли в жопу по самые гланды.
– Тень, – Винт делает вид, что не расслышал последние слова, – метнись до подвала, узнай, как там Митяй, и скажи ему, чтобы сидел и не высовывался. Пусть придурков охраняет. Потом дуешь сюда, сидишь перед окном и бдишь. Только смотреть в оба!
– Угу, – бурчит Сухов.
Дождавшись, когда Сергей выскочит за дверь, Винт, не говоря ни слова, бьёт разведчика под дых. Охнув, Хлыщ сгибается пополам.
– Будешь панику наводить, – Винт упирает ствол автомата в голову разведчика, – порежу на куски и скормлю псам! Лично! А ты меня знаешь!
– Вломи ему как следует! – встревает Седой. – А то задолбал уже, муть нагонять!
– Да пошли вы! – выдыхает Хлыщ. – Тупари!
– Ах ты сука!.. – Винт, перехватив автомат, заносит приклад над головой разведчика, но не успевает нанести удар, как снаружи доносится протяжный многоголосый вой, который тонет в длинной автоматной очереди…

* * *

Гараж. За пять минут до перепалки 

«Ни хрена не видно! – думает Курц глядя в небольшие оконца, больше напоминающие застеклённые бойницы. Взгляд скользит по тушам псов, кускам человеческого тела и упирается в забор, за которым начинается непроглядная тьма. Парень стискивает рукоять АК-74, чувствуя, как оружие придаёт уверенность.
«И почему, чуть что, сразу меня запрягают?! Курц туда. Курц сюда. Тень так не гоняют! – парень хочет сплюнуть, но вовремя вспоминает, что на нём противогаз. Отойдя от окна, Курц в десятый раз проверяет засов. – И как эта тварь сюда залезла? – парень рассматривает следы от когтей на металле створки. – Ещё подцепить и открыть умудрилась. Умная сука!»
Шум – скребущийся звук, неожиданно раздавшийся снаружи, заставляет сердце Курца прибавить обороты. Отскочив на пару метров, вскинув автомат, чистильщик целится в ворота.
«Ну, давай, иди сюда, лезь! – парень старается унять дрожь в руках. – Паскуда долбаная!»
Скребущий звук повторяется. Кажется, что кто-то ведёт отвёрткой по металлу. Курц уже решает выстрелить, как звук прекращается.
Парень крутит головой по сторонам. Прислушивается к каждому шороху. Ничего. Только ветер завывает снаружи. Собравшись с духом, Курц осторожно подходит к воротам. Постояв секунд тридцать, парень ставит рядом со стеной деревянный ящик. Становится на него. Выключив налобный фонарь и впечатав противогазную харю в оконное стекло, Курц, скосив глаза вниз, смотрит наружу. Линзы из-за учащённого дыхания быстро запотевают.
«Гадство! – думает Курц. – Всё равно не видно!»
Внимание бойца отвлекает шум возбуждённых голосов, донёсшихся со второго этажа.
«Опять Винт всех матом кроет, – Курц поднимает голову, – как ни вылазка, одно и то же. Задолбали! Хоть в другой отряд просись!»
За всеми этими мыслями, парень не сразу замечает, что из смотровой ямы, стоя на куче грязного тряпья, за ним наблюдает волкособ. Почувствовав взгляд, Курц поворачивает голову. Увидев пару горящих огнём буркал и точно окаменевшего зверя, парень от неожиданности дёргается и падает с коробки. Долбанувшись головой о стену, Курц выпускает из рук автомат.
Дыхание перехватывает, точно кто-то невидимый стискивает руками шею. Не сводя глаз с твари, парень пытается нащупать оружие. По телу распространяется непонятная слабость. Руки наливаются свинцом. Хочется заорать, но из глотки выдавливается лишь жалкий хрип.
Наконец, Курцу удаётся схватить ремень автомата. Подтащив «семьдесят четвёрку» к себе, парень пытается поднять оружие, которое точно стало килограммов на двадцать тяжелее. В этот момент волкособ выпрыгивает из ямы. Шаг, другой. Мощные лапы, клацая когтями, ступают по цементному полу. При виде надвигающегося монстра, у которого даже под густой шерстью угадываются могучие напластования мышц, парня охватывает ужас.
«Он не боится огнестрела? – думает Курц. – Во попал!»
Время растекается как кисель. Секунды кажутся минутами. Курц видит, как передние лапы твари, больше напоминающие когтистые и покрытые шерстью чудовищно гипертрофированные человеческие руки, выгибаются в локтях в обратную сторону.
Волкособ, готовясь к прыжку, сжимается в пружину. В этот момент, нарушив мёртвую тишину, снаружи раздаётся протяжный многоголосый вой. Парень, точно очнувшись от сна, дёргает спусковой крючок. Автомат изрыгает длинную очередь. Пули лупят по стене. Волкособ, прижав уши к голове, отпрыгивает в сторону. Курц продолжает жать на крючок «калаша», словно ограждая себя от хищника грохотом выстрелов и пламенем, вырывающимся из дульного тормоза-компенсатора.
– А… а… а!.. – вопит парень. – Уй…ди!..
Тварь выжидает, точно знает, что боезапас сейчас закончится и человек, не успев перезарядить автомат, станет лёгкой жертвой. Заслышав грохот от ботинок бегущих по лестнице чистильщиков, волкособ поворачивает морду, смотрит на дверной проём, затем переводит взгляд на Курца и, развернувшись, прыгает в смотровую яму.
Пару секунд спустя, Винт, с пинка распахнув дверь, влетает в гараж. За ним вбегают Седой, Хлыщ и Тень, которого чистильщики нагнали на лестнице. Свет от фонарей пляшет по стенам. Увидев лежащего на полу Курца, сжимающего автомат с дымящимся стволом, Винт выпаливает:
– Что случилось!
– Там! – Курц вытягивает дрожащую руку, указывая на смотровую яму. – Оно!
Бойцы разворачиваются. Рассредоточиваются, становясь полукругом. Вглядываются в сумрак. Винт, подняв руку, машет, указывая на «смотровуху». Седой, кивнув, прижав приклад РПК к плечу, продвигается вперёд. Держа на прицеле тряпьё, чистильщик, застыв в метре от ямы, на секунду задумавшись, открывает по ней огонь. Длинные очереди полосуют мусор, оставляя в нём дымящиеся дыры.
– Какого хрена! – орёт Винт, стараясь перекричать грохот выстрелов.
– А ты сам туда лезь! – огрызается Седой, перестав стрелять.
– Ага! Разбежался! – Винт поворачивает голову. – Хлыщ! Проверь! А то мы ещё не всех тварей в округе распугали!
Разведчик, с карабином наготове, осторожно подходит к смотровой яме.
– Пошуруй там! – Седой кивает на арматуру, валяющуюся на полу. – Я прикрою.
Хлыщ, подняв прут, засовывает его в яму. Навалившись на арматуру, разведчик тычет концом в тряпьё, пока не упирается в дно.
– Нет там никого, – Хлыщ смотрит на Винта, – я спускаюсь.
– Внимательнее! – Винт, не опуская автомата, становится на край ямы.
Разведчик прыгает вниз. Нагнувшись, он выбрасывает из «смотровухи» промасленное тряпьё, изодранные спецовки и мешки с мусором.
– Здесь дыра в стенке и ход наружу!
– Большая? – Винт светит фонарём.
– Я пролезу!
– Отставить! Значит, так он попал в дом. – Винт озирается по сторонам. – Надо чем-то её завалить.
– Вот этим, – Седой указывает на мешки с цементом, – как раз спрессовалось всё.
– Пойдёт, – Винт смотрит на Курца, – очухался?
Парень, стоящий возле стены, кивает.
– Тогда чего филонишь? – Винт ухмыляется. – Штаны, небось, обмочил?
Курц вспыхивает:
– Ага, и обосрался! Пока вы там где-то лазили, эта тварь чуть меня не схавала! И…
– Умник! Если ты в упор в неё стрелял, то чего тогда не попал? – обрывает Винт парня.
– Он… – неуверенно начинает Курц, – глаза у него, не могу объяснить, точно силы высасывают. Я даже автомат поднять не смог. Хоть на спуск нажать получилось.
– Ну, со страху чего не привидится. – Седой, поднатужившись, ухнув, отрывает от пола мешок, на котором написано: «пескоцемент М300. 50 кг». – Хлыщ! Принимай! – чистильщик подходит к краю ямы.
Разведчик лыбится:
– Что я тебе, качок, хрень такую поднимать? Это ты у нас бык. Лезь сам!
– Падла! – Седой озирается по сторонам, утыкается взглядом в Тень. – Ты, – харкает Седой, – прыгай вниз и помоги этому ушлёпку!
Сергей спешит выполнить приказ. Положив винтовку на край смотровой ямы, Сухов спускается в неё.
– Держи! – кричит Седой и с размаху кидает мешок вниз.
Хлыщ и Тень пытаются его поймать, но, не устояв, валятся вместе с мешком на дно «смотровухи».
– Михаил! – рявкает Винт. – Какого хрена?! Дурью потом будешь маяться!
Седой зло смотрит на чистильщика.
– Ничего, этим дохлякам полезно размяться, а то ничего тяжелее автомата поднять не могут.
– Хайло закрой! – Хлыщ пытается закрыть мешком подземный ход. – Тень, помогай!
Поднатужившись, вдвоём, разведчик и Сергей запихивают мешок в дыру.
– Ещё давай! – Хлыщ поворачивает голову.
– На! – Седой, согнувшись, передаёт в руки чистильщиков ещё один мешок.
К бойцам присоединяются Винт и Курц. Впятером они быстро закидывают проход. Для надёжности, завалив яму мусором, чистильщики, проверив надёжность засова на воротах, возвращаются в дом.
– Чего дальше делать будем? – спрашивает Седой, когда бойцы заходят в комнату, где в луже крови лежит Парша.
– Для начала его убрать, – Винт кивает на труп, – а потом… – чистильщик подходит к окну, – надо что-то придумать, гляньте…
Седой, Курц, Хлыщ и Тень подходят к командиру, выглядывают во двор.
– Опа! – присвистывает Седой. – Обложили, суки!
Бойцы видят, что в глубине участка, и на выходе, возле калитки, сидят псы.
– Вот они и выли, – Хлыщ приникает к стеклу.
– Да их же можно перестрелять! – горячится Курц, целясь в собак из автомата.
– Ага, нашел дураков, – лыбится Винт, – будут они ждать, пока ты их перещёлкаешь.
Бойцы видят, что псы, точно почувствовав, что в них целятся, быстро разбегаются в стороны.
– Хитрые твари! – Седой смотрит на Хлыща. – Ну, умник, а теперь ты что скажешь?
Разведчик поднимает глаза, глядит снизу вверх на рослого пулемётчика.
– Ими управляет та тварь. Убьём мутанта, справимся с псами.
– Уверен?
– Да.
Седой ухмыляется.
– Ишь ты, быстрый какой! Чем докажешь?
Хлыщ открывает рот, но его обрывает Винт.
– А с чего ты взял, что они действуют заодно с тварью? Или опять гадаешь?
– Сами посмотрите, – начинает Хлыщ, окидывая взглядом бойцов, – первый раз мы узнали о твари, когда по цеху на точке лазили, и Тень, – Хлыщ смотрит на Сергея, – застрелил двух псов. – Видя, что его внимательно слушают, Хлыщ продолжает: – Потом тварь шла за нами по дороге, вой все помнят? – Хлыщ смотрит в глаза Винта и Седого. – Точно не скажу, но, по-моему, выло ещё несколько псов, на разный лад голосили. Дальше мы вошли в посёлок. Скорее всего, мутант шел за нами, но не нападал, знал, что опасно, поэтому выставил псов. Пока они рвали труп на части и отвлекли наше внимание, он убил Паршу. Псы, вопреки инстинкту, не побоялись и пошли на людей с огнестрелом. Животные так не поступают. Вывод, – Хлыщ назидательно поднимает указательный палец, – он охотится за живыми, дохляки ему без надобности, падаль не жрёт. Псы – это загонщики, отвлекают внимание. Высунемся, на нас бросятся собаки, а тварь выберет момент и нападёт. Хотите рискнуть? Я нет! А судя по тому, что он запросто пустил в расход сотоварищей, стая большая и подчиняется только ему. Как, не знаю, видно на ментальном уровне воздействует.
– Так он типа вожак, что ли? – тянет Курц.
– Скорее альфа, доминирующий самец, – поясняет Хлыщ, видя вопросительный взгляд Курца. – Даже вид, скорее всего и…
– Довольно! – обрывает Хлыща Винт. – Всё это конечно очень интересно, но хватит с нас в мире животных! Ты, умник, лучше скажи, как его убить?!
– Выманить на живца, – спокойно отвечает Хлыщ, – и грохнуть.
– Ну да, корову или барана на улице к столбу привязать? – язвит Седой.
– Нет, свинью, – парирует Хлыщ, – тебя, например!
– Сука! – взрывается чистильщик.
– Заткнись, придурок! – Винт, догадываясь куда клонит Хлыщ, поднимает руку. – Продолжай.
Разведчик ухмыляется:
– Мародёр, он ещё жив после общения с вами?
– Да, – Винт смотрит на Тень, – по крайней мере, ползать точно сможет.
– Тогда выводим его во двор, приковываем наручниками к забору и ждём тварь. Как она появится, валим.
– Эк, у тебя гладко всё! – Седой смотрит на Хлыща. – А во двор ты пойдёшь? Как раз две свиньи лучше, чем одна.
– Пальнём в воздух, – предлагает Курц, – они и разбегутся.
– Псы, может быть, а тварь, не уверен, – цедит Винт, – ты же не будешь всё время стрелять, пока собирателя привязываешь. БК конечно есть, но он не бесконечный, а нам ещё в «Гудок» идти. Каждый патрон беречь надо! Неизвестно, что там будет. Но идея хорошая, только детали продумать надо.
– А чего здесь думать?! – Седой демонстративно перехватывает РПК. – Берём каннибала за руки за ноги и выкидываем за дверь! Пущай прогуляется.
Хлыщ улыбается:
– Хреновая идея. Он может дать дёру, или, даже если ноги ему прострелить, заныкается в дыру какую-нибудь и отсидится, или псы сразу порвут. Надо хитрее сработать. Тварь, не тупая, просто так на пули не полезет, подождёт, пока его схарчат, или вообще не покажется.
– Хрень какая-то выходит, – горячится Курц, – и выйти нельзя и остаться тоже.
– Надо двух поставить, – внезапно говорит задумчиво смотрящий в одну точку Сергей.
– Чего? – Винт поворачивает голову.
Сухов, точно очнувшись от сна, и сам, удивляясь своим мыслям, точно кем-то нашептанным, продолжает:
– Надо сделать так, чтобы тварь подумала, что мы решили выставить приманку, но при этом захотела устроить охоту на другую жертву.
– Чего-то я не пойму, как это? – Винт, переглянувшись с чистильщиками, вперивается в Сергея. – Ты что-то придумал?
– Да, – Сухов начинает говорить быстрее, – я лезу с винтовкой на крышу, там обзор на все стороны, фонари гасим, мародёра отпускаем и…
– Обожди! – перебивает Сергея Винт. – Ты сказал, отпускаем? Это как?!
– Скажем, что даём ему шанс выжить. Или мы его пристрелим, или он попытается спастись и заодно помочь нам. Баш на баш!
– И далеко он уйдёт? – сомневается Винт. – А главное, какой в этом толк?
– Он не будет знать, что я сижу на крыше, – отвечает Тень, – буду держать его на прицеле.
– Ночью?! – горячится Винт. – Ты что, идиот?
– Я уже спас вас от собирателей, – спокойно отвечает Сухов, – справлюсь и сейчас.
Сергей окидывает взглядом чистильщиков, надеясь, что ребята не заметят его волнения.
– Допустим, – предполагает Винт, – мы послушали тебя, выпустили этого урода, а дальше что? На него нападают псы, рвут, и весь план летит к чертям собачьим!
– Нет, – Сухов мотает головой, морщит лоб под маской, мучительно вспоминая, в каком фильме он мог видеть, или где-то прочитать, про выход из подобной ситуации. На ум приходит кажущаяся бредовой мысль.
– Мы дадим ему оружие, чтобы он мог защищаться и отстреливать псов. Это даст нам время, пока тварь полезет к нам.
В помещении повисает звенящая тишина. Чистильщики смотрят на Сухова.
– Ты еблан, или как?! – взрывается Винт. – Мозги прожгло?! Может этого каннибала ещё и припасами снабдить? – чистильщик тяжело дышит. – Противогаз дать новый, а?!
– Да он сбрендил от страха, – ухмыляется Седой, – сдулся пацан, поплыл.
– Обожди! – Хлыщ задумывается, затем, выглянув в окно, продолжает: – Тень дело говорит. Может и выгорит.
– Это как? – удивляется Винт. – Может, мы тупые, и чего-то не догоняем?
– Сам подумай, – тараторит Хлыщ, – мы знаем, что тварь не ищет лёгких путей. Ей нравится охотиться, убивать ради развлечения, а не тупо пожрать.
– А с чего она снова полезет через гараж? – встревает Седой. – Курц её шуганул, а проход мы завалили. Не раскапывать же его снова?
– И не надо, – отвечает Хлыщ, – мутант не знает, что мы закидали туда мешки с цементом. Все пути в дом перекрыты, остаётся только яма. Главное – тварь на пути в неё завалить, или, как запасной вариант, – разведчик смотрит на Тень, – если не успеешь, у тебя останется шанс выстрелить в него, когда он полезет из неё обратно. Если не выгорит, и он не полезет, а будет мародёра жрать, – Хлыщ задумывается, – у тебя есть возможность завалить его сидя на крыше.
– План – туфта, – ухмыляется Винт, – слишком много «если».
– У тебя есть другой? – Хлыщ смотрит на командира. – Надо рискнуть.
– Хорошо, – внезапно соглашается Винт, – а кто в гараже сидеть будет?
– Я точно не полезу! – спешит откреститься Курц. – Хватит с меня одного раза!
– Надо, полезешь! – рычит Винт. – Не тебе решать!
– Обожди! – Седой задумывается. – Ты говорил, стрелять толком не смог, когда тварь увидел, а мы, когда забежали в гараж, ничего такого не почувствовали. Или ты от страха промазал, или оно действительно оказывает на мозги какое-то влияние.
– А вам и не надо в гараже сидеть, – Сухов гнёт свою линию, – берём того уродца, – Сергей даже не замечает, как у него вырываются эти слова, – и используем как приманку. Главное – дверь как следует запереть и не высовываться! А то тварь спугнёте!
– Опа! – удивляется Седой. – Глядите, Серёга уроки выучил, а то всё добреньким прикидывался.
Сухов пропускает подначку мимо ушей, сам дивясь внезапной жестокости, прущей из самого нутра.
– Чёрт с вами! – машет рукой Винт. – Убедили! Двинули!
Чистильщики выходят из комнаты и, пройдя по коридору, спускаются в подвал…

* * *

Цокольный этаж коттеджа. Несколько минут спустя 

– Ну, чё, придурок! Шанс, ещё пожить, чуешь? Понял, как тебе фортануло? – орёт Винт, склонившись над сидящим на табурете мародёром.
Собиратель, утерев рукавом разбитую скулу, кивает.
– Что, балаболка кончилась, да? – издевается Митяй. – А может, ты знаками разговаривать будешь? Пальцы-то ещё не все поотбивали!
Чистильщики ржут.
– Ничего, – продолжает Митяй, – сходишь, погуляешь, потом нам расскажешь, как там снаружи. А мы послушаем.
– Харэ! – Винт поднимает руку. – Время! Так мы договорились? Идею понял? – чистильщик смотрит в глаза мародёра. – Или кишки сразу выпустить? – Винт достаёт из-за пояса нож. – А то чик и готово, отмучился.
Собиратель пытается открыть рот, но кривится от боли. Озирается по сторонам. Взгляд мародёра задерживается на столе, на котором лежит огрызок строительного карандаша.
Крутанувшись на табурете, собиратель хватает карандаш и дрожащей рукой, коряво, выводит на столешнице слово «Да».
– Сыкотно помирать, да? – Винт хлопает мародёра по спине.
Собиратель снова кивает. Затем что-то пишет на столе.
Винт наклоняется, пытаясь разобрать каракули.
– Пр… про… Хрен тебя разберёт, что ты написал! А! – Винт смеётся, – промедол.
– Не боись, заправим тебя как надо, – Винт лыбится, – нашим фирменным, сразу отпустит, будешь носиться как угорелый. А пистолет держать сможешь?
Мародёр дёргается. Поднимает глаза, вопросительно глядя на Винта.
– Даю слово, ребята подтвердят, – Винт обводит глазами чистильщиков, задерживая взгляд на Сергее, – если сдюжишь с псами, греби куда хочешь, на все четыре стороны. Убивать тебя не будем, а если, – Сухов замечает, что командир ему подмигивает, – ещё раз где пересечёмся, не взыщи, грохнем сразу, по старой так сказать памяти.
«Хитро придумал, – думает Сергей, размышляя над словами Винта, – обнадёжил, а тот и купился, замануха она такая, штука опасная…»
– Тень! – поглощённый мыслями, Сухов не сразу понимает, что Винт обращается к нему. – Серый! – повторяет командир. – Опять тормозишь? Пистолет давай! Другу нашему. И обоймы все что есть. Они ему пригодятся.
Сухов, чуть помедлив, протягивает Винту ПМ. Чистильщик вертит оружие в руках.
– Со снятым предохранителем ходишь? Как я тебя и учил?
– Да, девятый в патроннике, – кивает Сергей.
– Ну, хоть где-то он нам пригодился, – Винт извлекает из рукоятки пистолета магазин, отводит затвор назад. На пол падает патрон. – Подними.
Тень выполняет приказ.
– Себе оставь, – Винт лыбится, – на память, а ты, – чистильщик обращается к мародёру, – видишь? – Винт протягивает ПМ собирателю. – Я не вру.
Мародёр смотрит на оружие. Окровавленные губы человека расползаются в усмешке.
– Эээ… нет! Потом! – рубит Винт, замечая, что мародёр хочет взять пистолет. – Получишь, когда на улицу пойдёшь, а вздумаешь сыграть с нами, получишь пулю в лоб. Хлыщ, – обращается Винт к разведчику, заправь его нашим фирменным – «турбо», по самые гланды, а то он чёт хреново выглядит, – Винт давит смешок, – заболел, наверное.
Бойцы ржут, а Хлыщ, порывшись в кармане разгрузки, выуживает из него пластиковую коробку, перетянутую резиновым жгутом. Развязывает перевязь, открывает крышку, достаёт шприц-тюбик и вкалывает иглу, прямо через одежду, в плечо мародёра. Секунд через двадцать зрачки каннибала расширяются, на коже выступает пот, и он начинает учащённо дышать, чувствуя, как при каждом вдохе боль отпускает, голова чуть затуманивается, а по телу разливается горячая адреналиновая волна.
– Ну… – тянет Винт, глядя на мародёра, – хорошо зашло? Ты теперь не только ходить, летать будешь!
Мародёр, странно улыбаясь, кивает.
– Так, теперь ты, – чистильщик вперивается в выродка, – вставай!
– Ты слышал, скотина! – Митяй пинает затравленно озирающегося по сторонам урода.
Выродок охает. Хватается рукой за бок.
– Митяй! – рявкает Винт. – Не порть наживу, на кой он нам, если ходить не сможет?
– Надо будет, он у меня вприпрыжку рванёт, – Митяй тычет стволом автомата в голову несчастного, – ведь так, тварь?!
Уродец часто кивает. Пытается изобразить улыбку, но получается какой-то жуткий оскал. Подойдя к бойцам, горбун, на секунду задумавшись, становится рядом с Тенью.
– Глядите-ка! – Митяй ржёт. – Каждой твари по паре?
Тень пропускает издёвку мимо ушей, думая о том, как быстро можно забыть о своих принципах, если на кон ставится собственная шкура. Стараясь не смотреть на выродка, который едва достает ему до плеча, Сергей крепче вцепляется в лямку винтовки.
– Так, все всё поняли? – Винт окидывает взглядом чистильщиков. – Если вопросов нет, то выдвигаемся. В темпе!
Бойцы выходят из помещения. Винт, нарочно задержавшись в дверях, дождавшись, когда с ним поравняется Сухов, берёт парня за плечо.
– Отойдём, перетереть кое-чего надо.
Тень кивает.
– Ты точно справишься? – шипит Винт, удостоверившись, что все чистильщики скрылись за поворотом коридора.
– Да, – Сухов, не мигая, смотрит в глаза командира.
– Если жалость заиграет, вспомни, кто тебе ближе, – Винт сжимает плечо Сергея, вдавливая пальцы в ткань ОЗК, – эти твари или мы. Всосал, пацан?
– Я не подведу, – отвечает Сухов.
– Тогда пошёл! – Винт отвешивает Тени подзатыльник. – Сделай всё как надо!
Сергей срывается с места. Парень бежит по коридору, чувствуя, как злость сменяется яростью…

* * *

Коттедж. Мансарда. Пять минут спустя 

Тень, осторожно приоткрыв окно на втором этаже, выглядывает наружу. Глаза, уже привыкшие к темноте, по привычке выхватывают нужные снайперу детали. Линия забора, расстояние до высоченного дерева с качающимися на ветру ветками, трупы собак, цепь следов, уходящая за поворот.
«Если мародёр дойдёт до забора, – думает Сергей, – придётся лезть на крышу и пасти его оттуда, – Сухов оборачивается, радуясь, что в доме есть мансардные окна, к одному из которых он загодя придвинул тумбочку. – Если что успею, – успокаивает себя Тень, – не убежит».
Внимание Сергея привлекает скрип открывающейся двери. Высунувшись из окна, Тень смотрит вниз. Возле входа в коттедж слышатся приглушенные голоса. Сухов пытается их разобрать, как до слуха долетает зловещий вой. Тень поднимает голову. В этот момент дверь хлопает, резко лязгает задвигаемый засов.
Сергей видит, как по участку, медленно, прихрамывая, движется скрюченная фигура в «аладдине», противогазе и с пистолетом в правой руке. Мародёр делает несколько неуверенных шагов по двору. Он идёт еле-еле, точно переставляя ноги по тонкому льду. Сергей, вспомнив зачем его сюда послали, сняв с плеча винтовку, вскидывает «мосинку».
Мародёр подходит к бетономешалке. Останавливается перед ней. Зыркает по сторонам. Затем заглядывает в «грушу».
«Чего это он? – думает Сухов. – Ищет что-то? Как раз, пока ребята в гараже сидят. Думает, что его никто не видит».
Словно прочитав мысли Сергея, мародёр засовывает руку в бетономешалку. Шарит по днищу. Слышится металлический лязг. Через секунду собиратель что-то достаёт из «груши». Сухов до предела напрягает глаза.
«Опа! – мысленно восклицает Тень, заметив в руке мародёра гранату. – Вот это засада!»
Сергей уже готовится или выстрелить, или бежать, чтобы предупредить ребят, но что-то останавливает его, заставляет выждать и наблюдать дальше.
«Что же ты задумал, урод? – Сергей теряется в догадках. – Конечно: с пистолетом и гранатой можно добиться гораздо большего, чем просто с пистолетом, только против нас всё равно не попрёшь, пока кольцо дергать будешь, с автоматов посечём».
К удивлению Сухова мародёр, засунув гранату в противогазную сумку, идёт дальше. Подходит к воротам. Замирает, целясь из пистолета во тьму. Вой слышится уже рядом. Переходит в многоголосье заливающихся лаем псов.
Сергей шарит винтовкой по сторонам. Отлипает от прицела. Смотрит в ночь, ища глазами цель – волкособа – тварь, страх перед которой заставляет сердце глухо колотиться в груди.
«Где же ты, сука? – Тень, прислонившись к подоконнику, осторожно выглядывает в окно. – Почему не идёшь?»
Внезапно, на дорожке, замощённой плиткой, мелькает размытый силуэт. Что-то промелькнуло так быстро, что Сергей не успел разглядеть кто это. Сухову кажется, что его учащённое дыхание слышно по всему дому. Стараясь успокоиться, Тень берёт на прицел мародёра, уже вышедшего со двора на улицу.
– Чёрт, так я и знал, придётся лезть! – тихо, почти про себя, ругается Сухов.
Отойдя от окна, Сергей быстро лезет на тумбочку. С неё, чуть подпрыгнув и ухватившись за раму, отталкиваясь ногами от перегородки, вылезает через окно на крышу. Стараясь не топать ногами по металлочерепице, Сухов, согнувшись, доходит до конька, и уже оттуда, с высоты метров в десять-двенадцать, следит через прицел за мародёром.
– Мать твою! – шипит Тень, смотря вниз. – Вот это я пропустил!
Сухов видит, что собиратель стоит, вытянув руку с пистолетом в сторону псов, застывших метрах в пяти от него. Лохматые твари, урча как дизельные движки, смотрят на человека, не сводя взгляда с оружия.
«Чего ждут, вожака? – думает Сергей. – Почему не нападают и не убегают?»
С одной стороны – боясь пропустить действо, а с другой – прозевать тварь, Сухов разрывается между долгом и азартом – хочется посмотреть, кто кого – мародёр или собаки? Тень боится себе признаться, что просто хочет узнать, – чья кровь прольётся первой.
Быстро проведя стволом винтовки по двору, Сергей снова концентрируется на мародёре, каждую секунду ожидая выстрела из ПМ.
«А он, – думает Сухов глядя на мародёра, – хоть и тварь, но не трус. И нычка пригодилась и средство последней необходимости».
За всеми этим мыслями Сухов пропускает момент, когда один из псов, рванувшись вперёд и прыгнув, повисает на резко выброшенной вперёд левой руке мародёра. Слышится крик, рычанье. Собака, мотнув башкой, валит человека на землю. Мародёр падает в грязь. В этот момент раздаётся выстрел. Пёс визжит, но продолжает мотать собирателя как тряпичную куклу. Влево-вправо, вверх-вниз.
– Ааа… – орёт мародёр сквозь противогазную харю.
В этот момент два других пса, как по команде, срываются с места. Мародёр, отпихиваясь от раненой собаки, пытается прицелиться в псов. Стреляет.
Бам! Бам! Бам!
Мимо!
Пули с металлическим грохотом бьют по забору.
Псы налетают на собирателя. Хватают его за ноги. Человек вопит. Палит во все стороны, надеясь зацепить собак. Снова раздаётся визг. Один из псов падает, но другой, вкусив крови, вцепляется в правую руку мародёра, сомкнув челюсти на запястье. Слышится хруст. Пальцы разжимаются. ПМ выскальзывает. Пистолет затягивает в вязкую жижу. Истошно заорав, человек, оставляя ошмётки плоти на зубах пса, резко выдёргивает запястье из пасти животного. Затем перекатывается на живот. Ползёт, словно надеясь ускользнуть от медленно идущих за ним псов. Твари словно чувствуют, что человек никуда не денется, и решают растянуть удовольствие. Из открытых пастей капает вязкая слюна.
«Если бы не «турбо», – думает Сергей, – уже бы уже сдох от болевого шока, но всё равно, ему хана. – Сухов видит, как человек, изловчившись, засовывает руку в противогазную сумку. – Чёрт, хочет подорваться? – Тень приникает к прицелу. – Точняк!»
Сергей видит, как мародёр вытаскивает гранату, пытается выдернуть чеку и… внезапно псы бросаются врассыпную.
«Испугались, или… – Сухов смещает винтовку левее. – Мля! Хлыщ был прав, не купилась тварь!»
Тень видит, как по улице, не сводя взгляда с человека, вдоль кустов скользит белоснежный волкособ. Именно скользит, точно паря над землёй, несмотря на свои размеры. Под густой шерстью бугрятся мышцы. Тварь исподлобья смотрит на человека. Кажется, что в темноте пылают два алых угля.
Внезапно Сергей чувствует, как руки начинают дрожать. Винтовка точно увеличивается в весе, её становится трудно удержать. В глазах появляется муть. Вспомнив слова Курца о способностях мутанта как-то влиять на разум, Тень кладёт «мосинку» на конёк. Целится, медленно ведя стволом по улице. Выжидает удобный момент, в надежде, что хищник откроется, и понимая, что у него в запасе только один выстрел.
Мародер перекатывается на спину. Ползёт. Ноги увязают в чавкающей жиже. Поняв, что всё бесполезно, собиратель поднимает гранату над головой. Затем, потянув за кольцо, выдергивает чеку. Продолжая держать гранату, мародёр выжидает, надеясь, что тварь подойдёт поближе.
Волкособ останавливается, точно нарочно встав так, что его почти закрывает ствол дерева. Буркала сверлят человека. Сухов ждёт, гадая, что будет дальше. Проходит тридцать секунд, минута, две. Сергей замечает, что мародёра бьёт частая дрожь. Плюнув на страшную головную боль, раскалывающую череп на части, Тень до предела напрягает глаза, «выкрутив» ночное зрение на максимум.
«Ну, давай, чего же ты ждёшь, бросай! – думает Сухов. – Шугани его, пусть откроется!»
Боясь пошевелиться, чтобы не загреметь металлом, Сергей продолжает целиться. Ствол дрожит. Оружие тянет вниз.
«Этого только мне не хватало, – Сухов пытается собраться, – что же ты за тварь такая?»
Точно в ответ, мародёр, не сводя взгляда с пялящегося на него волкособа, к удивлению Сергея, разжимает пальцы. Граната падает в грязь. Человек переворачивается и накрывает «эфку» собой.
«Ёшкин кот! Да как же это?! – от удивления Сухов едва не орёт и машинально начинает обратный отсчет. – Пять… четыре… два… один…»
И… ничего. Взрыва не последовало. В следующую секунду волкособ срывается с места. Секунда и тварь врезается в мародёра, вдавливая его всей тушей в землю.
Сергей пытается прицелиться, выстрелить, но руки не слушаются. Перед глазами всё плывёт и в этом тумане, будто подсвеченные частыми вспышками стробоскопа, видны кадры один страшнее другого.
Вспышка!
Волкособ обхватывает передними руколапами голову мародёра.
Затемнение…
Вспышка!
Разверзается клыкастая пасть. Человек вопит от ужаса. Крик долбит прямо в мозг. Мгновение, и волкособ, выпустив длинные когти, одним резким движением срывает с мародёра противогаз вместе со скальпом. Протяжный вопль обрывается. На землю брызжет кровь, окрашивая её алыми разводами.
Затемнение…
Сухов дрожит, зажмуривается, мысленно прося всех святых избавить его от этого зрелища, но некто невидимый вкрадчиво нашёптывает на ухо: «Смотри… Смотри… Смотри!»
Странный голос заставляет Сергея широко раскрыть глаза.
Вспышка!
Сергей видит, как тварь вгрызается в лицо собирателя. Вырывает одним кусом глаза, нос, полосует когтями щеки, превращая лицо человека в кровавое месиво.
Ноги мародёра конвульсивно дёргаются, словно к человеку подключили электричество. Волкособ разрывает ткань «аладдина». Когти погружаются в грудь мертвеца. Пара резких движений могучих лап, и грудина раскрывается. Зверь, взвыв, погружает морду в плоть и, тихо урча, начинает пожирать внутренности мародёра.
Сухова охватывает первобытный ужас – страх перед существом, убивающим ради удовольствия. К горлу подкатывает тошнотворный ком. Тело колотит частая дрожь. Тень, пересилив себя и недоумевая, почему чистильщики до сих пор сидят в доме, а не выбежали на шум, заставляет себя поднять винтовку.
«Мосинка» пляшет в руках. Проклиная всё на свете, Сергей встаёт, отчётливо выделяясь на сером фоне неба. Туго намотав лямку винтовки на локоть, Тень смотрит в прицел, стараясь поймать момент, когда, из-за лёгкого раскачивания на ветру, прицельный пенёк совпадёт с мордой твари.
Волкособ, точно почувствовав это, поднимает испачканную в крови башку, поворачивает морду, вперясь буркалами в Сухова. От этого жуткого немигающего взгляда огненных буркал Сергею становится не по себе.
Сквозь завывания ветра доносится многоголосый шепот: «Иди и смотри… Иди и смотри… Иди… Смотри…»
Собрав волю в кулак, Тень, больше надеясь на удачу, жмёт на спуск. Грохает оглушительный выстрел. Винтовка, как заправский боксёр, лупит со всей дури в плечо. Слышится отчаянный вой. Сергей, потеряв равновесие, кубарем катится по крыше. На секунду, задержавшись на краю ската, Тень, проваливаясь во тьму, летит с крыши вниз, почему-то будучи уверенным, что в этот раз он точно попал…

Часть третья
Обретая веру

Глава 10
Храм

2033 год. Раменский район. Монастырь в селе Марково 

– Тень! – скрипучий женский голос выдёргивает меня из зыбкой пелены воспоминаний. Кто-то тормошит меня за плечо. Я с трудом продираю глаза. Осматриваюсь. Вижу, что надо мной нависает старушечье лицо.
– Эль…за… – слова точно прилипают к нёбу, – где я?
Старуха улыбается.
– Там же, где мы тебя и оставили, в келье. Ты кричал, поэтому я и пришла проверить тебя.
Я пытаюсь поднять голову. Тщетно. Всё равно, что пытаться в моём состоянии сдвинуть пудовую гирю.
– Лежи, ты слаб! – приказывает Эльза, садясь на простыни и кладя мне на лоб сухую жилистую ладонь. – Не время ещё!
– Пить! – прошу я, чувствуя во рту блевотный привкус.
Старуха протягивает мне кружку.
– На, глотни, сразу полегчает, – Эльза помогает мне удержать кружку и не расплескать…
– Это настой из трав, – говорит старуха, опережая мой вопрос, – мой рецепт, чтобы голова прояснилась.
Настойка пахнет мятой и ещё чем-то терпким и приятным. Прохладное питьё словно само течет в горло. Край кружки уже не стучит по зубам. Руки перестают дрожать. С глаз спадает пелена. Мысли больше не путаются как ноги у пьяницы. Начинаю соображать.
– Сколько я спал?
– Меньше, чем я надеялась, – уклончиво отвечает Эльза.
– Сколько? – настаиваю я.
Старуха усмехается.
– Два дня. Как убитый. Я заходила смотрела, даже смогла повязки на запястьях сменить и раны мазью намазать. Ты даже не проснулся. Только сегодня кричать стал. Приснилось чего?
– Угу.
– Кошмар? – Эльза поднимается с края лежака.
– И да, и нет, – я медлю с ответом.
– Не хочешь говорить?
– Иногда, жизнь бывает хуже всякого кошмара, – я с трудом приподнимаюсь на локтях, – прошлое. Помнишь мою вылазку с отрядом Винта в «Гудок»?
Эльза вздрагивает, смотрит на меня, словно пытаясь просверлить глазами. Затем тянет:
– Да… ужж… Проклятое место. Когда ты вернулся, я думала, что…
– Ты хочешь сказать, когда меня притащили, – я чуть улыбаюсь.
– Разговоров на целый месяц вперёд хватило, – продолжает старуха, – а какой момент приснился?
– Весь путь до входа в часть.
– Значит, ещё не самое страшное, – Эльза бросает на покрывало свёрток, – надо одеться. Идти сможешь?
Я киваю.
– Если что, на плечо твоё обопрусь.
– Как всегда, – Эльза улыбается, но затем резко серьёзнеет. Глянув на дверь, старуха, приложив палец к губам, садится у изголовья лежака. Наклонившись, она начинает быстро шептать мне на ухо:
– Тебе предстоит разговор с отцом-настоятелем. Я не должна говорить тебе это, но предупрежу. От вашей беседы зависит твоя жизнь.
– Почему? – удивляюсь я.
– Молчи и внимай! – шикает Эльза. – У нас здесь не просто монастырь. Это обитель для заблудших душ! Потерянных, но не впустивших в себя лукавого! Для тех, кто усмирил гордыню и отказался от прошлого. Ереси ушедшего мира!
Не знаю, усталость ли сыграла свою роль, возвращающаяся боль в пробитых гвоздями запястьях или травяное питьё, но из всех предложений Эльзы я уловил только что-то о грозящей мне опасности. Наверное, это отразилось в моих глазах.
– Слушай, – продолжает Эльза, – я не могу тебе всего рассказать, иначе он по твоей реакции поймёт, что я тебя предупредила. А нам нельзя рисковать. Просто запомни – будь с ним открыт, искренен, но главное – не смей говорить о мести!
– Подставь правую щёку?! – вспыхиваю я, разом представив харю Митяя.
Эльза качает головой.
– Не противиться злу – не значит его терпеть. Сам поймёшь. Или ты сомневаешься в нашей силе, после того как тебя спас Яр, убив столько человек?!
– Нет, – холодно отвечаю я.
– Тогда одевайся! – приказывает Эльза. – Время не ждёт. Я тебе помогу.
– Я сам! – отрезаю я.
– С твоими-то руками?! – старуха развязывает свёрток. – Брось, ещё придёт время характер выказывать.
– Хорошо, валяй, – соглашаюсь я, думая о том, что слово «попал» из сна теперь приобретает совершенно другой смысл…

* * *

Минут через десять мы выходим вместе с Эльзой в длинный пустой коридор. Под ногами жалобно скрипят доски. Окна плотно заколочены и завешаны мешковиной, обмазанной глиной. Не могу понять, день сейчас или вечер. Если бы не пара тускло горящих лампочек, висящих под потолком, то пришлось бы идти на ощупь, шаря рукой по посеревшей от времени побелке стен.
– У вас есть электричество? – спрашиваю я Эльзу.
– А ты думал, мы только факелы палим? – смеется старуха.
– Нет, но как-то неожиданно, – смущаюсь я. Задумываюсь. – Когда меня принес Яр, я видел, что у бойцов только холодное оружие, а где огнестрел?
– Для жизни в этом мире у нас есть всё, – Эльза уходит от ответа, – как сил наберёшься, устрою тебе экскурсию по монастырю, покажу обитель, познакомлю с людьми. Но это потом, после того как с отцом-настоятелем поговоришь и сход соберётся. Руки сильно болят?
– Терпимо, – вру я, стараясь не обращать внимание на то, что после перевязки в уже начавших затягиваться ранах на запястьях боль разгорелась с новой силой, – мне не привыкать.
– Боль, это хорошо, – продолжает Эльза, – она усмирит твою гордыню и поможет разговору с игуменом.
– А как мне к нему обращаться? – интересуюсь я. – Имя у него есть?
– У всех есть имя, – старуха, почувствовав мою слабость, подставляет плечо, – но ты должен говорить, как все – отец-настоятель или просто – отче.
Мы подходим к двери. Обращаю внимание, что на выходе, развешенные на вбитых в стену гвоздях, висят теплые разномастные куртки, пара стёганых телогреек, накидки и несколько респираторов.
– А где все? – я оглядываюсь назад. – Спят?
– На вечерней службе, – Эльза, с трудом сняв с гвоздя куртку, помогает мне её надеть. Затем протягивает респиратор. Заметив мой недоумённый взгляд, старуха поясняет:
– Фон у нас терпимый, повезло, место на отшибе, не накрыло, а ты человек пришлый, лучше перестраховаться, чтобы никого не заразил.
– Телесно и духовно? – пытаюсь я пошутить, но натыкаюсь на суровый взгляд Эльзы.
– Не о том ты думаешь, – старуха толкает меня в спину, – пошли!
Эльза наваливается на дверь. В образовавшуюся щель врывается морозный воздух, который ударил мне по голове так, словно я хватил стакан чистого самогона. Мы выходим на улицу. Вдыхаю полной грудью, смакуя запах свежести. Вкусно. Невольно задираю голову, любуясь чистым звёздным небом. Ни облака, ни тучи. Если на секунду забыть, какой сейчас год, то можно подумать, что Удара не было и мир живёт как раньше.
– Это хороший знак, – Эльза тянет меня за рукав, – идём, как раз к концу проповеди успеешь, тебе стоит послушать его речи.
Мы обходим длинное приземистое здание, сложенное из тесаных брёвен.
– Это братский корпус, – поясняет старуха, – для тех, кто не женат. Чуть дальше, – она вытягивает руку, указывая на двухэтажное здание, сложенное из кирпича, – сестринский корпус. В тех домах, – Эльза вытягивает руку, указывая на ряд приземистых построек с двускатными крышами, – семейные дома.
Признаться честно, из-за боли я туго соображаю и мне сейчас не до экскурсий. Я просто тупо иду за Эльзой, шаркая ногами по очищенной от снега дорожке. Моё внимание привлекает едва заметное зарево – призрачный свет, точно исходящий из-под земли метрах в пятистах от нас.
Хочу спросить у Эльзы что это, но моё внимание захватывает величественный храм, показавшийся из-за поворота дороги. Деревья словно расступились, и я могу рассмотреть его во всех деталях.
Огромное сооружение возведено из красного кирпича. Мой взгляд скользит по многоярусной крыше, арочным оконным проёмам, куполам – одному центральному и четырём поменьше, на которых тускло блестят золотые кресты. Даже не верится, что человек мог построить такое.
– Храму не одна сотня лет, – неспешно говорит Эльза, – когда в стране шел период богоборчества, церковь разорили, но потом, позже, решили восстановить.
Слова старухи долетают до меня словно издалека. Я слышу приглушённый голос. Он доносится из храма. Что говорят, толком не разобрать, но сам контраст, когда ты видишь в этом проклятом мире частицу из прошлой жизни, заставляет меня усомниться в реальности происходящего. Вот только предчувствие. Оно меня никогда не подводило. Острый укол под сердце, заставляющий быть настороже. Это не раз спасало мне жизнь.
«Почему? И почему именно здесь, где кажется ожила сама история и веет умиротворением?»
Может быть потому, что я вижу, что на высоченной колокольне, построенной рядом с церковью, сидит дозорный, а в сторожевых башнях, возведённых у стен монастыря, находятся вооруженные арбалетами и копьями воины, которые, как мне кажется, недобро смотрят на меня. Наверное, так выглядела древняя Русь, когда, что ни день, ожидаешь набега или объявления войны со стороны соседского княжества.
Да, это место полно тайн, и оно далеко не так просто, как кажется на первый взгляд. Хотя, тот, кто прост в нашем мире, уже давно сдох. Непонятная опасность меня отрезвляет. Гоню дурные мысли прочь. Тем более, что мы с Эльзой поднимаемся по ступеням храма, которые кажутся мне бесконечными.
– Как зайдём, дальше не иди, я укажу тебе место, – шепчет старуха мне на ухо, – стоишь тихо в притворе, по сторонам не пялиться, голову чуть склони и слушай. Когда народ пойдёт из церкви, отойди в сторону, в глаза никому не смотри, в пол гляди лучше, не мешай никому. Уразумел?
Я киваю. Эльза троекратно крестится, при этом низко кланяясь. Моё сердце учащённо бьётся. Берусь за ручку огромной деревянной двери, больше похожей на крепостные ворота, и тяну её на себя. Хорошо смазанная створка беззвучно открывается. Впервые в жизни я вхожу в храм…

* * *

Стараясь не привлекать к себе внимания, осматриваюсь. Мы с Эльзой стоим в довольно просторном помещении со сводчатым потолком. Чуть дальше виднеется высокий арочный проход и огромный зал, запруженный народом. Платки на головах выдают женщин. Непокрытые головы – мужчин. Есть дети разного возраста. Среди всех выделяется Яр. Гиганта можно сразу опознать по росту, ширине плеч и необъятной спине. Он всё так же неразлучен со своей котомкой. У стен, сидя на длинных скамьях, примостились те, кому сложно стоять – старики, а также люди, искорёженные болезнями и уродствами. Не знаю почему, но теперь слово «выродки» точно застревает у меня в глотке. Средняя часть храма хорошо освещена нещадно коптящими лампадками, развешанными по стенам. Приятно пахнущий дым струится вверх, вьётся тугими кольцами над головами. От этого кажется, что потолок шевелится и живёт своей жизнью.
Народ внимательно слушает старика, одетого в простую черную одежду, стоящего на небольшом возвышении в конце зала. За спиной отца-настоятеля вижу деревянную перегородку-стенку, покрытую витиеватой резьбой с изображением каких-то лиц. По правую руку от священника, на подставке, стоит большая икона, которую я сначала принял за картину, на которой изображена женщина, держащая младенца на руках. Судя по тому, с каким благоговением толпа внимает отцу-настоятелю, его стоит послушать. Невольно делаю шаг вперёд.
Эльза отдёргивает меня за руку. Поворачиваю голову, смотрю ей в глаза. По её бешеному взгляду кажется, что она готова испепелить меня на месте.
– Я… же… просила… – почти беззвучно шипит она одними губами. – Стой на месте!
Я киваю. Прислушиваюсь к речи священника.
– Вы помните, – обращается отец-настоятель к собравшимся, – как он говорил? Придите ко мне все нуждающиеся и обременённые, и Аз успокою вас! Что означают эти слова?
Толпа молчит. Священник, окинув взглядом людей поверх голов, выдохнув пар на морозный воздух, продолжает:
– А означают они – придите ко мне все, от малого до велика! Больные и немощные. Те, кто в скорби, и те, кто во грехе! Он примет всех, не потому, что нуждается в славе, но потому, что ему нужно ваше спасение! Спасение каждого из вас и любого в этом мире ради вас самих!
Старик умолкает, глубоко дышит, точно собираясь прыгнуть в глубокий омут. Я ошарашен его словами, точнее подачей. В Убежище, отец Силантий тоже что-то говорил про спасение, но в его речах не было и сотой доли уверенности в своей правоте, которая волнами исходит от этого старика. Поворачиваю голову, смотрю на Эльзу. Она не обращает на меня внимания. Её глаза лихорадочно блестят. В них нет того блеска нездоровой фанатичности, граничащей с сумасшествием, а я знаю, о чём говорю. Скорее я вижу силу, идущую изнутри, как у тех воинов, которые выслушав речь военачальника идут в бой. Моё волнение нарастает. Заметив, что отец-настоятель снова говорит, я вытягиваю голову, стараясь услышать каждое слово.
– Он никого не отвергнет! – продолжает священник. – Кем бы вы не были в прошлом, какое бы зло не творили, надо лишь впустить надежду в сердце, очистить душу и помыслы! Ведь все вы едины в его очах! Даже… – старик на пару секунд замолкает, выдерживает паузу, – такие как он!
Слова точно удары молота вколачиваются в меня. Я вздрагиваю, видя, что священник, вытянув руку, указывает на меня пальцем. В зале воцаряется звенящая тишина. Слышно, как потрескивает пламя в лампадках. Огненные тени пляшут под потолком. Я опускаю глаза, не в силах вынести пронзительного немигающего взгляда отца-настоятеля.
– Его благость привела в наш дом заблудшую душу! – голос старика звучит как раскаты грома. – Испросим, что тяготит его?
– Испросим… Испросим… – эхом отзываются люди, поворачиваясь ко мне.
Десятки пар глаз впериваются в меня. Моё волнение перерастает в панику. Хочется бежать, но ноги словно прирастают к полу. Ошеломлённый, я стою на месте, не зная, что ответить.
Старик сходит с возвышения. Идёт сквозь толпу, которая покорно расступается. Священник подходит ко мне.
– Я ведаю твои печали, – тихо говорит он, сурово глядя на меня, – в страхе нет греха, грех в сомнении. Но я вижу, ты ещё не готов держать ответ перед всеми. Тогда, быть может, откроешься только мне?
Я не знаю, что ответить. Наверное, впервые в жизни я чувствую ужас и радость одновременно. Почему-то хочется выговориться, точно слова могут снять неподъёмный груз, висящий на сердце после всего того, что со мной случилось за последние несколько дней. Долго смотрю на старика. Наконец решаюсь. Едва заметно киваю.
Священник улыбается. Затем оборачивается и, глядя на толпу, говорит:
– Братья и сестры, помолитесь за нас! Попросите Его дать волю нашему новому, как я надеюсь, брату. Аминь!
Меж людей идёт одобрительный ропот. Старик отворяет обе створки двери. Лунный свет, будто подсвечивая площадку, окрашивает серебристым сиянием вход в храм. Толпа направляется к выходу. Я прислоняюсь к стене и опускаю голову, но всё же украдкой подглядываю за выходящими. Они почти не смотрят на меня, а в тех, кто бросает взгляд, я не вижу злобы. Скорее настороженность, любопытство, а у некоторых искру радости в глазах, точно они встретили старого знакомого, которого не видели много лет.
Каждый, выходя из церкви, оборачивается, смотрит вверх, осеняет себя крестным знамением, отбивает три глубоких поклона и спускается по ступенькам. Замечаю, как несколько дюжих мужчин отходят в сторону, подходят к сбитому из досок сараю, стоящему в стороне от церкви, заходят внутрь, чтобы вскоре выйти оттуда с мечом или топором в руках, или с арбалетом за спиной.
«Эти – воины, – думаю я, – странно, у них только холодное и метательное оружие. И, судя по настрою, ребята могут за себя постоять. Только, много ли так навоюешь? И как это сочетается с учением о всепрощении?» Я теряюсь в догадках, но от сердца у меня отлегло.
Когда последний человек выходит из церкви, Эльза толкает меня кулаком в бок. Я смотрю на старика, пытаюсь что-то сказать, но от волнения все нужные слова вылетели у меня из головы.
«Хорошее мнение он обо мне сложит, – думаю я, – стою тут как дурак».
– А ты начни, – внезапно говорит мне Эльза, – Отче, – обращается она к священнику, – я пойду, а его оставляю на вас, – старуха выразительно смотрит на меня, – дорогу потом найдёшь?
– Угу, – мычу я сквозь респиратор, ещё больше ощущая себя идиотом.
– Вот и договорились, – Эльза, не оборачиваясь, спускается по ступенькам.
Дождавшись, когда она скроется за поворотом, священник неожиданно говорит:
– Ты веруешь?
Я теряюсь.
– Отче, – выдавливаю я.
– Пойдём, – неожиданно предлагает старик, – прогуляемся, сможешь?
Не знаю почему, но от этих простых слов повеяло такой силой, что если было бы нужно, то я бы и пополз.
– Смогу, – отвечаю я.
– Идём, – старик, кряхтя, становится на верхнюю ступеньку лестницы, – только двери в храм затвори.
Я выполняю просьбу.
– А закрыть как, на замок?
– А чего их запирать? – старик улыбается одними глазами. – Главное, чтобы снега не намело, а чужих здесь нет, скрывать нечего и ежели зайти кто захочет помолиться, то пусть, зачем препятствовать?
Священник, опираясь на посох, становится на лестницу. Я, позабыв про боль и слабость, быстро догоняю его и протягиваю руку.
– Я помогу.
Старик сжимает мою ладонь.
– Добре… – на морозном воздухе повисает пауза, – Се́ргий …
Я вздрагиваю. Голос, а точнее та интонация, с которой священник произнес моё имя на свой лад, в ней что-то было… Что-то давно забытое. Я мучительно вспоминаю… Ощущение из той жизни, до Удара. Наверное, с такой заботой, когда-то говорил со мной отец. Я пытаюсь вызвать в памяти звук его голоса, но не могу. Может быть я просто хочу в это верить? А что ещё остаётся в мире, где все живут по правилу «человек человеку волк».
– Ты позволишь, – спрашивает священник, строго глядя на меня, – если я так буду называть тебя теперь?
– Ну… эээ… – мнусь я, – хорошо.
– Непривычно звучит, да? – старик сверлит меня взглядом. – А ведь это имя великое! Не каждому дано быть игуменом земли Русской как Сергию Радонежскому, а потому носи его с честью!
Я не знаю, что ответить священнику, поэтому молчу. Мы спускаемся по лестнице. Мороз щиплет кожу. Я поднимаю голову и смотрю на звёздное небо. Хочется вдохнуть полной грудью. Пытаюсь. Не могу. Респиратор. Он душит меня. Срываю опостылевшую маску. Сначала хочу выбросить её, но, заметив суровый взгляд священника, скомкав, засовываю респиратор в карман.
Мы идём дальше. Старик явно куда-то ведёт меня. Дорожка разматывается под ногами. Я замечаю, что постройки, которые показала мне Эльза, остаются позади. В этой части монастыря намного больше деревьев. Под ногами скрипит снег. Становится намного холоднее. Хотя я не уверен. Может быть мне это только кажется. Неожиданно деревья расступаются, и мы выходим…
Даже не знаю, как описать мои чувства, когда я увидел, что старик привёл меня на погост. Участок метров десять на пятнадцать, обнесённый невысокой деревянной оградкой. На огороженной территории холмики из снега и кресты штук тридцать – сорок, сделанные из арматурных прутьев.
Я замираю. Учащённо дышу. Изо рта клубами валит пар. Смотрю на священника, затем снова на кладбище и сам не знаю почему, но мне приходит в голову мысль, что крестов явно меньше, чем могло умереть людей в монастыре за эти годы. Где же остальные могилы? Или есть ещё погост, где-то там, за периметром стен? Или… Я чего-то не знаю и…
Страх, забитый мной куда-то в глубину сердца, снова шевельнулся в груди, просыпаясь липкой мерзкой сущностью, нашептывающей на ухо: «Беги… Беги… Беги…»
Священник тяжело вздыхает. Сжимает мои пальцы с удивительной для старика силой.
– Прошлое держит тебя, – неожиданно говорит игумен, – оно давит на тебя, сдерживает помыслы, в то время как ты должен открыться, позволить душе говорить. Только тогда Он примет тебя. Иначе, для чего ты проделал весь этот путь? Ведь Он спас тебя, направил, дал волю, а нам дал сил забрать тебя и привезти сюда.
Я не знаю, что ответить. Мысли тяжело переваливаются в голове, барабанят изнутри хилыми кулачками по черепной коробке, точно вопя «Выпусти нас! Выпусти!».
Наконец, я решаюсь. Собрав волю в кулак, глухо выдавливаю:
– Зачем я вам?
Бровь старика ползёт вверх.
– Мне? – удивляется игумен. – Если ты так думаешь, то дело хуже, чем я предполагал! Ты… мне… не нужен… – чеканит слова священник, – как и все остальные здесь! Надеюсь, ты слышал заповедь «Не сотвори себе кумира»?
Я киваю.
– Как не нуждается истинный верующий в изображении Бога, или в идоле, ни на земле, ни на небе, так я для вас ровня. Брат, отец, – продолжает старик. – Не ниже, не выше. Лишь знания мои ценны для вас, но не я сам. Слушая меня, вы узнаёте истину, и я её вместе с вами. Мне не нужен ваш страх или преклонение, только вера, идущая из глубины души от сердца. Понял?
Слушая речь священника, я невольно ловлю себя на мысли, что его горячность передаётся и мне. Но всё то, что они сделали для меня… Не думаю, что Яр прошел столько километров, только чтобы спасти меня – ещё одного жителя монастыря. Значит, причина есть. Решаю изменить ход беседы.
– Вы знаете, сколько людей я убил, чем занимался, и кто я. Почему моя жизнь равна жизни Яра?
Старик кивает.
– Хороший вопрос, меткий, как и ты сам. Ты думаешь, мне нужны твои умения? Даже твой дар – способность видеть в темноте и разить врагов – ничто по сравнению с тем, что ты можешь дать общине, – старик выдерживает паузу. – Я буду откровенен с тобой, только если ты будешь правдив, но об этом потом, не сейчас. Я чувствую в твоём сердце ненависть. Злость переполняет тебя. Ты жаждешь мести, за всё то, что они сделали с тобой.
Я вздрагиваю. Недоумённо смотрю на старика. Он скупо улыбается.
– Я не умею читать мысли. Эльза рассказала мне твою историю. Про жену и ребёнка. Про Колесникова и Митяя. Яр поведал про казнь. Что ещё надо, чтобы понять, что ты хочешь одного – убить их всех и остальных заодно.
Я часто дышу. Сжимаю кулаки. Захлёбываюсь безмолвным криком, рвущимся из груди. Наконец решаюсь:
– Я разве все они не заслуживают смерти?! – я, наплевав на все предупреждения Эльзы и Яра, повышаю голос. – Как мне жить дальше, зная, что эти твари ходят по земле?! Почему… – я пытаюсь подобрать нужные слова, – если вы говорите о вере, он не услышал меня в ту минуту, когда я висел на кресте и молил его о спасении Машеньки и моего ребёнка?! Ничего не произошло! Они не провалились в ад, а стояли и смеялись мне в лицо, пока моя жена умирала у меня на глазах! Как такое возможно?! Почему он это допустил?!
Слёзы душат меня. Старик кладёт руку мне на плечо. Его сухая жилистая ладонь кажется мне пудовой.
– Спасибо тебе за откровенность, – тихо говорит игумен, – я знаю, что Эльза и Яр говорили тебе остерегаться говорить мне о мести. Поверь, я не подначивал их. Это их поступок, а как оно в итоге повернулось – твоё решение.
– И что, теперь меня выгонят из монастыря? – спрашиваю я.
Старик мотает головой.
– Нет. Ты сказал правду, не слукавил, выгораживая себя, значит помыслы твои чисты и ты на правильном пути. Главное – подсказать тебе, куда направиться. Ты заблудился, только и всего.
В моей голове роятся мысли:
«Это была проверка? Куда он клонит? Зачем я на самом деле ему нужен?»
Решаю действовать по обстоятельствам.
Старик окидывает рукой кладбище.
– Видишь? Я часто прихожу сюда, чтобы побыть в одиночестве. Все те, кто похоронен здесь – это разные годы, разные люди, но финал, как ты видишь, один у всех. Смерть не будет выбирать, грешен ты или благостен. Сделал, что хотел, или ещё на половине пути. Она просто придёт за тобой. Был человек, и не было. Вопрос лишь в том, что останется после тебя. Какая память? Худое или доброе?
Я, слушая старика, пытаюсь уловить куда он клонит. Его слова точно эхом отражаются в голове. Но, признаться честно, он заинтриговал меня. Слушаю дальше.
– Ты говоришь, хочешь отомстить, а что дальше? Убьёшь их. Тебе станет от этого легче? – старик не даёт мне ответить и сам отвечает: – Уверен, что да. Вот только, что последует за этим? Ты вернёшь любимую? Нет. Ребенка? Тоже нет. Боль в душе, она уйдёт, да, но только она сменится опустошением. Поверь, я знаю. Твоя ненависть дала тебе силы выдержать пытки, страдания тела. Убери эту ненависть и что останется? Пустота. Смысл твоей жизни пропадёт, и ты превратишься в тень самого себя. Эта пустота тебя поглотит. Она не успокоится, пока ты не умрешь. Действие рождает противодействие. Если где-то убыло, в другом месте должно появиться. Ведь так?
Я молчу, пытаясь переварить всё услышанное. Смотрю на кресты, затем поднимаю голову. Мне кажется, что звёзды светят по-особенному ярко. Надеюсь, что две из них это Машулька и мой сын, почему-то я уверен, что она носила мальчика, и они смотрят на меня оттуда с высоты и улыбаются мне. Секундная заминка сменяется яростью, едва я осознаю, что Батя и Митяй сейчас смотрят на те же звёзды, дышат, пьют, жрут, спят, в то время как тело Маши гниёт под землёй. Хочется взвыть от беспомощности. Слезы застывают на щеках. Превращаются в кристаллики льда, которые колют кожу.
– А в чём тогда справедливость? – рычу я. – В том, что смерть когда-то всех уравняет. Суд нужен здесь и сейчас!
– А ты и судья, и палач на нём, так? – спрашивает старик, хотя в его словах сквозит уверенность.
Я киваю.
– А кто тебе дал право решать, кто виновен, а кто нет? – продолжает старик. – Где те весы, на которых можно взвесить грехи? Или ты ставишь себя выше других?
– А разве это так сложно?! – взрываюсь я. – Они убили мою жену и ребёнка! Чего тут сомневаться!
Старик медлит с ответом. Внимательно смотрит мне в глаза. Затем отвечает, и вместе с его словами земля уходит у меня из-под ног.
– Это верно только с твоей точки зрения. А вот они – Колесников и Митяй, думают иначе, что правда на их стороне.
Мне кажется, что меня огрели дубинкой по голове. В ушах стоит звон. Я смотрю на старика. Жадно хватаю воздух широко открытым ртом. Силюсь что-то ответить, но из горла вырывается лишь жалкий хрип, как у смертельно раненного зверя.
Старик продолжает:
– А теперь, поставь себя на их место. Ты для них враг. Угроза. Как бы ты поступил, а? Как ты обычно поступаешь, когда видишь кого-то в прицел? Стреляешь, ведь так! И человек падает! А ты уверен, что прав? Ведь ты решаешь кому жить, а кому умереть. Кто позволил тебе судить людей, даже не зная их! Как говорится, отмерено тебе будет той же мерой!
– Я не убивал женщин и детей! – злюсь я.
Старик прищуривается.
– Ой ли? Готов поклясться?
Кровь ударяет мне в лицо, едва я вспоминаю про ту женщину – выродка, которую я, тренируясь, застрелил на свалке. Видимо, игумен уловил тень сомнения на моём лице. Представляю – оскал мертвеца в лунном свете.
– Убивая врагов, ты уверен, что у них не было семьи, жен, детей, родителей, соплеменников, для которых они добывали пропитание? Нет? А убив очередного мародёра, ты уверен, что он – тварь. Может быть, он нёс припасы родне, общине, а не принеся, после твоего выстрела, они умерли с голода или их съели! Молчишь? Отвечай мне!
Я сжимаю и разжимаю кулаки. Мне кажется, что мир рушится у меня на глазах, переворачивается. Точнее я, словно раскрутив маховик, сам переворачиваю его, пытаясь разглядеть, что там, с другой стороны.
– Скажу тебе больше, – в глазах старика отражаются блики звёзд, – в том, что погибла Маша – твоя вина. На неё пали твои грехи. Каждый раз, когда ты кого-то убивал, тебя проклинали стократно. Ведь мысли материальны. Твои действия, твои решения с самого начала вели к тому дню, когда тебя приколотили к кресту, а её убили у тебя на глазах!
Последние слова добивают меня. Я оседаю в снег. Закрываю лицо руками. Плачу. Старик опускается вместе со мной. Молчит. Мне кажется, что вместе со слезами в снег капает скорбь.
– Плачь, – тихо говорит игумен, – тебе станет легче. Ты меня прости, но большинство не осознаёт, что любой поступок в прошлом предопределяет твоё будущее. Представь, что на одной чаше весов добро, а на другой зло, которое ты причинил. Что перевесит?
– Я… не знаю… – едва слышно отвечаю я.
– Зато он знает! – игумен поднимает указательный палец вверх. – Вот в чём суть.
– Вы хотите сказать, что я погубил Машу? – спрашиваю я.
Старик кивает.
– Но как?! – ору я. – В тот день, когда мы познакомились, точнее нашли друг друга, я спас её от смерти, от твари, которая хотела её убить! И потом, сколько лекарств, продуктов я принёс в Убежище. Сколько каннибалов убил, которые жрали тех, кто потом орал «распни его, распни!». Люди, они отвернулись от меня, едва им наплели, что я предатель! Я! Тот, кто защищал их от внешнего мира. От того ужаса, что творится на поверхности! Как такое возможно?!
Старик молчит. Внимательно смотрит на меня.
– В тебе говорит гордыня, – тихо начинает он, – кто в этом мире без греха, пусть первый бросит камень. Слышал, наверное?
Я киваю.
– Тебе просто надо принять законы этого мира. Понять, что, творя зло, оправдывая себя, ты ничем не лучше тех, кто творит его походя. Ведь ты знал, что за задания ты выполняешь. Кто тебя посылает убивать. Что за люди в твоей команде. Так? И ты действовал с ними заодно. И неважно, было тебе противно это делать, заставили тебя, или тебе это нравилось. Раз делал, то значит согласился. Не встал, не ушел, не сказал «не буду». Ты просто нашёл себе оправданье. Совершил сделку с совестью и тем успокоил себя. Хотя признаю, не всегда человек может противиться. Даже самые сильные духом и телом оступаются, или находят сотни причин, чтобы сказать себе, что выхода не было. И лишь единицы, – старик выдерживает паузу, – находят в себе силы сказать нет, нести свой крест, даже если весь мир ополчился на них и следующий шаг приведёт к смерти.
Сквозь туман, застилающий мозг, до меня начинает доходить смысл речи старика. Я отматываю время назад, вспоминаю, как меня вели на казнь. Перед глазами возникают образы – перекошенные лица укрываемых. Они вопят, норовят ударить меня, пнуть или плюнуть в лицо, когда меня тащили сквозь толпу. И я понимаю, почему они это делали. Они хотели быть как все. Выслужиться перед Батей. Страх заменил совесть. Заставил принять правила игры, даже если ты не согласен с ней. Главное – остаться в живых любой ценой. Даже если придётся убить. Только бы не тебя поставили к стенке, только бы не тебя…
Старик продолжает:
– Знаешь почему Он выбрал тебя?
Я недоумённо смотрю игумену в глаза.
– Ты нашёл в себе силы и мужество сказать нет. Ты принял удар на себя, пытаясь спасти Машу. Пошел против всех. Против стены из злобы. Пусть тебе и не удалось это сделать, но действо твоё шло от сердца, а такое не забывается. Вставай, не хватало нам с тобой простудиться.
Мы поднимаемся. Меня ощутимо пошатывает. Перед глазами всё плывет. Священник даёт мне руку.
– Только представь, – говорит он, – если бы каждый знал, что за его грехи ответ будут держать его дети, жена, мать или отец. Любой, кто дорог тебе. Причём, расплата начнётся здесь и сейчас. Не завтра, не после смерти, а с того момента, как ты совершил деяние. Самое страшное наказание видеть, как страдают твои близкие, знать, что ты причинил мучение тем, кто тебе дорог. Каждый день видеть, как они страдают из-за твоих поступков. И ты чувствуешь, как внутри всё горит. Это пылает твой собственный рукотворный ад. Это ли не справедливость и лучшее наказание?
– За грехи отцов заплатят их дети, – внезапно говорю я.
– Да, – кивает старик, – ты усвоил урок. Кстати, Колесников тоже знает об этом, только он ещё не признался себе в этом.
– Батя? – удивляюсь я.
– Спроси Эльзу, если она захочет, то расскажет тебе, – старик сурово смотрит на меня, – это её тайна.
Я пытаюсь переварить всё то, что рассказал мне священник. Одна часть меня соглашается, другая вопит: «Это ложь! Ты убивал только плохих людей. Разве можно наказывать невиновных?»
Старик, словно читая мои мысли, говорит:
– Если ты сомневаешься, то загляни в свою душу и вспомни, среди тех, кого ты убил, были только плохие люди? Или…
Игумен вопросительно смотрит на меня.
– Не знаю, – неуверенно отвечаю я.
– Загляни в себя, – продолжает священник, – там ты найдёшь ответ.
Я слышу скрип снежного наста. Поворачиваю голову. На дорожке среди деревьев замечаю тень. Человек направляется к нам. Слышу знакомое кряхтенье.
– Отче, – обращается Эльза к старику, – нам пора, здесь слишком холодно, надо уходить.
– Да, да, – кивает игумен, – мы заговорились с Сергием, ты замёрз?
Я мотаю головой.
– Всё равно иди, – старик подталкивает меня, – уже поздно. Тебе надо отдохнуть, всё взвесить. Появятся вопросы, или как надумаешь, приходи ко мне, мы продолжим беседу.
Я делаю шаг по дорожке, оборачиваюсь.
– А вы… – запинаюсь и добавляю: – отче.
– Ты иди, я ещё постою, ночь хороша, подышу воздухом.
– Я оставлю вам куртку?
– Не нужно, сын мой, – старик поднимает руку над головой, – всё, что мне нужно, у меня есть. Иди с миром!
Мы с Эльзой уходим. Молчим. С одной стороны, мне нужно выговориться, а с другой – нет сил на это. Хочется забиться в угол и тупо сидеть, не думая ни о чём.
Эльза нарушает молчание:
– Он рассказал тебе?
– О добре и зле? – отвечаю я вопросом на вопрос.
– О выборе, – отвечает старуха, – о том, что предопределяет нашу судьбу.
– А ты веришь в это? – я стискиваю ладонь Эльзы.
– Веришь ты в это или нет – неважно, – старуха смотрит на меня, – оно просто есть, а ты можешь принять или отвергнуть это. Выбор за тобой, но от этого зависит твоё будущее. Видишь, как всё просто устроено.
Мы продолжаем идти по дорожке. Я уже вижу корпуса зданий, когда словно кто-то, подначив меня, заставляет задать Эльзе вопрос:
– Ты ведь тоже убивала, как ты живешь с этим?
– День за днём! – грубо отвечает старуха. – Не лезь в мои грехи! Придёт день, и я отвечу за них. Ни раньше, ни позже. Руки сильно болят? – Эльза резко меняет тему разговора.
– Намного лучше, спасибо, – отвечаю я, удивляясь реакции старухи, – заживут скоро?
– Пострелять хочешь? – Эльза ухмыляется.
– Не быть для вас обузой, – уточняю я, – я ведь не только убивать могу, – я намеренно делаю ударение на слове «убивать».
– Через пару дней посмотрим, что ты сможешь делать, а пока отдыхай, беспокоить тебя не будут и сам ни к кому не лезь. Понял?
– Угу, – киваю я, ловя себя на мысли, что разговор отвлекает меня от боли.
– Вот и пришли, – Эльза становится на первую ступень братского корпуса, – келью свою найдешь?
– Да.
– Тогда, завтра ещё поговорим, хватит на сегодня.
Старуха разворачивается и уходит. Я захожу в корпус. Лампы светят вполнакала. Прохожу по коридору, стараясь не топать и очень надеясь, что никто не встретится мне на пути. Дохожу до своей каморки, язык не поворачивается назвать её кельей. Захожу, запираю дверь изнутри и валюсь на кровать. Сна ни в одном глазу. Внутри меня словно разливается горечь. Мысленно прокручиваю в голове разговор с игуменом. Странно, но боль, которая пылала в груди, утихла. Тупо смотрю в потолок. Я словно вижу себя со стороны – лысый доходяга с лихорадочным блеском в глазах. Человек так устроен, что всё подвергает сомнению. Анализируя слова старика, я пытаюсь найти им доказательства. Мысли скачут в голове.
«Неужели он прав, и я сам во всём виноват? Этого не может быть! Если Маша погибла из-за моих грехов, зла, что я сотворил, то что я должен был сделать? Позволить ей умереть тогда, на складе, от рук Топора? Или, получив задание Бати по ликвидации Расчленителя, я должен был отказаться? Сказать, что так делать нельзя? Грешно выставлять человека как приманку для потрошителей даже если он «крыса»? Или, спасая Хлыща, я не должен был убивать мародёров? И пусть бы его пристрелили, но зато собиратели остались бы живы и принесли припасы своим? Как я должен был поступить?! – мысленно ору я, пялясь в потолок. – Ответь мне! Или я должен был сдохнуть?! Просто подставиться под пулю и лежать где-нибудь в грязи с простреленной башкой?! Если ты там, наверху, говори со мной!»
Если бы я орал на самом деле, то давно бы охрип. Честно, я и не надеялся получить ответ. Но, попытка – не пытка. Ха! Я улыбаюсь. С моим жизненным опытом, значение этой поговорки воспринимается иначе. От всего этого можно свихнуться. Меня точно раздирает на части. Я всё глубже и глубже заглядываю в себя. Занимаюсь самокопанием. Проклинаю себя и одновременно знаю, что по-другому поступить не мог. Иначе, чем я лучше всех остальных? Тех, кто готов убить за кусок человеческой плоти, или прибить человека гвоздями к кресту по команде Бати. Продолжаю размышлять.
«А Яр, Эльза? Ведь они тоже запятнаны. Скольких они убили? Получается им можно, а мне нет? Где справедливость? Или они делали это как-то по-другому? Они что, лучше меня?»
Мне кажется, что, пытаясь найти ответы, я только глубже погружаюсь в какое-то безумие. Такие мысли я называю «плохими». Дерьмо само лезет из меня. Гоню их прочь и снова вспоминаю, вспоминаю, что я сделал за эти годы не так. Мысли, как истлевшую бумажную ленту, отматывают прожитое время назад. Лица всех, кого я убил, одно за другим встают перед глазами. Вы можете не поверить мне, но я помню каждого. По крайней мере тех, кого я хорошо видел в прицел. Я просто спрятал их образы куда-то далеко вглубь себя, запретив себе думать о мертвецах. Что же, настал их день.
Меня не терзают муки совести. Если удаётся поспать, то я сплю, а не просыпаюсь в холодном поту. Не надо думать обо мне как о звере. Вам, живущим по ту сторону, не понять, что значит выживать здесь. Я просто привык. Это – правила игры. Не помню кто сказал, что при любой экстренной ситуации – будь то война или катастрофа, сначала погибают самые тупые и самые отмороженные. Первых убивают из-за тормознутости, вторых – потому, что нет чувства самосохранения. Это естественный отбор. Природа не терпит дефектных особей и далеко не всегда выживает сильнейший. Скорее самый приспособленный, умеющий думать, а не переть как танк, когда надо сделать шаг назад и осмотреться.
Наверное, поэтому я до сих пор жив. Проваливаюсь в воспоминания всё глубже. Разглядывая лица убитых мной, я словно закидываю их на весы совести. Взвешиваю и понимаю, что не сожалею о содеянном. Не обо всех, но о большинстве. Выпади мне второй шанс, и я снова нажал бы на спусковой крючок.
Так где же закопан мой самый тяжкий грех? Где та точка невозврата, которую я прошёл? Где в прошлом тот момент, когда спираль стала раскручиваться в обратную сторону? Ответа нет.
Тьма, царящая в помещении, режет не хуже яркого света. Закрываю глаза. Просто лежу, дыша размеренно и глубоко, надеясь, что ночь будет длиться вечно, а утро никогда не настанет. Я снова мысленно оказываюсь в 2016 году. Сертякино. Вижу лица чистильщиков. Винт, Седой, Митяй, Курц, Парша, Хлыщ. Они смотрят на меня. Мне кажется, что на меня взирают лица мертвецов. Я снова возвращаюсь в тот момент, когда после выстрела в волкособа я сорвался с крыши коттеджа.
Падаю в темноту. Лечу спиной вниз. Чувствую страшный удар. Захлёбываюсь от боли. Хочу заорать, но не могу. Легкие точно схлопнулись. Жадно хватаю широко раскрытым ртом воздух. Хочется сорвать противогаз. Серая хмарь застилает глаза. Вскоре слышу топот ног. Слышу голоса ребят. Меня хватают за лямки разгрузки и тащат куда-то. Кто-то, по-моему, Винт, спрашивает:
– Попал?
Ему отвечает Хлыщ:
– Пойду, проверю!
Слышится удаляющийся топот ботинок. Но мне уже всё равно. Я знаю, что попал в тварь. Вот только, что будет дальше? Рывком проматываю события вперёд. Вижу себя со стороны. Теперь я лежу на столе в коттедже. Противогаз снят. Голова разбита. Жутко болят рёбра. Винтовка стоит рядом у стены. Вокруг меня толпятся чистильщики. Они что-то говорят. Пытаюсь разобрать голоса. Снова слышу Хлыща.
– Я же говорил, что это проклятое место! Проклятое! – горячится разведчик. – Надо уходить!
Остальные молчат. Смотрят на меня. Я понимаю, что Сертякино меня не отпускает. Впереди ждёт «Гудок». Значит, что-то произойдёт в военной части. Что-то, что, за столько лет, до сих пор влияет на мою жизнь. Память цепко держит своими когтями страшные события тех дней. Прошлое, которое я хотел бы забыть, но не могу…

Глава 11
Прицепной

2016 год. Утро. Климовск. Недалеко от «Гудка» 

Тусклый солнечный диск едва пробивается из-за хмурых туч. Плотный туман пожирает виднеющийся недалеко лес. Ветер свистит в верхушках деревьев, стоящих вдоль разбитой дороги, по которой, обходя брошенные заржавленные машины, быстро движется вооруженный отряд. Семь человек. Точнее шесть. Седьмой лишь напоминает живое существо. Хилое. Измождённое. Кривоногое. Выродок хромает, едва поспевая за чистильщиками. Его тащат на верёвке, затянутой петлёй на поясе. Иногда урод падает и его тащат пузом по заиндевелой земле. Тогда бойцы оборачиваются, пока Митяй, идущий последним, рывком дёрнув привязь, не заставляет выродка встать.
– Почему я должен с ним возиться? – шипит боец, когда урод падает в очередной раз. – Пусть Сухов с ним трахается! Это его багаж!
– Потому, – цедит Седой, – что так мы вообще не дойдём! Забыл, как Тень с ним плёлся? Одни остановки!
– А мне значит по приколу его пасти? – Митяй смотрит на пытающегося отдышаться выродка.
– Рот закрой! – рявкает Седой. – Без твоего нытья башка раскалывается. Двинули! Пока Хлыщ опять тормозит.
Седой быстрым шагом уходит вперёд.
– Вставай, тварь! – Митяй, подойдя к лежащему на спине выродку, пинает его под рёбра. – Живо я сказал! А то зубы выбью!
Урод верещит, перекатывается на живот, становится на колени и, пересилив боль, упираясь руками в землю, с трудом поднимается.
– Ещё раз упадёшь, – шипит Митяй на ухо выродку, тыча в его живот стволом «ублюдка», – грохну, и Винт тебе не поможет. Надоел ты мне. Усёк?
Урод машет покрытой шишками башкой.
– Так-то лучше, – Митяй переходит на быстрый шаг.
Вскоре он догоняет остальных бойцов, уже ушедших метров на пятьдесят вперёд. Вовремя. Отряд останавливается, заметив, как из тумана показывается бесконечный бетонный забор с высящимися за ним приземистыми корпусами серых зданий военной части…

* * *

– Хлыщ! – Винт, подойдя к точно окаменевшему разведчику, кладёт руку ему на плечо. – Что на этот раз?
Хлыщ, сидя на одном колене и рассматривая в прицел СКС «Гудок», поворачивает голову.
– Я обещал довести вас до части, вот и довёл. Теперь ты решаешь, что нам делать.
Винт кивает, оборачивается. Дождавшись, когда Митяй и выродок присоединятся к отряду, командир приказывает:
– С дороги уходим, ныкаемся вон там, – чистильщик указывает на кювет, – перетираем, потом действуем.
Отряд спускается в канаву. Убедившись, что бойцы внимают, Винт хриплым голосом, как после тяжелой болезни, говорит:
– Действуем как условились. Заходим двойками и… – Винт прерывается, заметив, что Курц хватается за голову.
– Бляяя… – стонет парень, – что за боль!
Чистильщики переглядываются. Каждый чувствует давящее щемящее чувство. Уши закладывает словно нырнуть на глубину. Кажется, что кто-то, сильными пальцами, вдавливает внутрь черепа барабанные перепонки.
– Харэ ныть! – злится Винт. – Мы и так закололись всем, чем есть, по самые гланды. Терпим. Должно отпустить. Отходим, только если совсем невмоготу станет. Седой, ты пока прикрываешь, – Винт смотрит на пулемётчика, – остальные слушают, Хлыщ, рассказывай, что там.
– Значит так, – разведчик окидывает взглядом бойцов, – мы сейчас на улице Школьная, если идти по ней прямо вперёд, то упрёмся в КПП. Если пройти через него, попадаем в часть, а там… – разведчик оглядывается, – лучше так, глядите. – Хлыщ садится на корточки, берёт палку и начинает чертить на подёрнутой инеем земле.
– «Гудок» условно можно разделить на три части, – разведчик рисует большой квадрат. – Первая – это та, что сейчас перед нами, главная. Это – штаб, казармы и прочая муйня. Если взять правее, то там, – Хлыщ, махнув рукой в сторону, куда-то в туман, концом палки выводит второй квадрат и соединяет его чертой с первым, – склады и дорога к ним. А теперь самое интересное, – разведчик проводит длинную линию сверху вниз, по диагонали, от складов через часть и рисует третий квадрат, – зона антенн. Понятно? – Хлыщ поднимает глаза.
Видя, что чистильщики внимательно его слушают, Хлыщ, продолжает:
– Антенны занимают целые поля, обходить устанешь. Если точнее, то эти поля делятся на площадки. Если идти вниз от части, то это первая, – разведчик ставит крестик на линии, ведущей к третьему квадрату, – вторая, – рядом с первым появляется второй крест, – но главная – это пятая площадка, – Хлыщ ставит жирный крест в самом низу схемы, – там, на таком круглом здании – это станция спутниковой связи, стоит огромная параболическая антенна на поворотно-наклонном механизме. Мы её «фонариком» называли, потому что она следит за спутником и как бы высвечивает его. Возле здания находится локатор и еще немного «тарелок» поменьше размещено на земле. Чуть дальше пруды. Не знаю, что там сейчас. Если дойдём до здания станции, без меня внутрь не входить.
– Почему это? – удивляется Курц.
– Потеряешься, – смеётся Хлыщ, – там столько коридоров, входов и выходов, целый лабиринт. Ребята и до Удара не особо любили дежурить там по ночам, а сейчас даже не представляю, что там творится.
– В смысле? – Курц инстинктивно сжимает автомат.
– Не знаю, – нехотя отвечает разведчик, – ребята говорили, что это всё из-за локатора, сильного электромагнитного излучения, наводки и прочая лабуда, которая на мозги действует. Только я по себе знаю, если не спать и караулить там ночью, то всякая чертовщина видится. Как в страшном кино. Там пруды рядом, так вот, если в тёмную ночь в окно из «стекляшки» выглянуть, ну… пункта пропуска, – уточняет Хлыщ, видя недоумённые взгляды чистильщиков, – то кажется, что из них лезет какая-то чёрная жижа, а ещё серые тени и звуки странные.
– Хлыщ! – не выдерживает Винт. – Запарил уже со своими байками из склепа! Ты ещё про спрятанных в шкафах скелетах расскажи или подвалах, где мертвецы на цепях висят.
Чистильщики тихо ржут.
– Для кого байки, а для кого – мокрые штаны, – цедит разведчик, – дойдём проверим. Вопросы есть?
– Где может стоять техника? – спрашивает Винт.
– В самой части должны быть «козлы», но, что посерьёзнее, на складах, законсервировано скорее всего, поэтому техника относительно чистая, – Хлыщ указывает палкой на второй квадрат. А, забыл, – разведчик чертит ещё один крест, на линии между частью и пятой площадкой, – здесь ЦРП находится, приметное место, не перепутаем, три многоэтажных прямоугольных здания, есть, чем поживиться.
– А проще нельзя сказать? – злится Винт.
– Центр радиоперехвата, – добавляет Хлыщ, – что тут непонятного? Часть-то непростая, радиоразведка, это вам не дерьмо лопатой кидать.
– Ты про оружие, машины рассказывай! – не выдерживает Седой. – Заливает как духам на казарме.
– По оружию стандартный набор – автоматы, пулемёты на 7.62 и крупнокалиберные, гранаты, патроны, взрывчатка, – продолжает Хлыщ, – ничего такого особенного или тяжелого, это же не спецназ. По крайней мере когда я служил. По технике интереснее. Были «шишиги», комплексы пассивной локации на базе грузовиков, «Уралы», «КамАЗы» с кунгами, пара мотолыг, даже «восьмидесятки» для охраны периметра и групп быстрого реагирования.
– БТР? – переспрашивает Винт. – Много?
– Нам с прибытком хватит. Главное, чтобы завелись, и горючки хоть залейся. Это, не считая всяких ништяков. Взрывчатки, инструментов, электрического оборудования, обмундирования, постельного белья, медикаментов. Если сможем зайти и выйти, Убежищу на многие годы хватит.
Разведчик окидывает взглядом чистильщиков, натыкаясь на колкие оценивающие взгляды.
«Интересно, – думает Сухов, – а группе Фирса то же самое рассказывали? Дельная замануха. Главное, чтобы в следующий раз это другому отряду не говорили».
Нарастающая нервозность буквально витает в воздухе. Передаётся, как заразная болезнь, чистильщикам. Бойцы тяжело дышат. Обмениваются взглядами, словно пытаясь мысленно сказать друг другу стоит ли всё это жизни. Но приказ есть приказ, да и азарт – нарастающее чувство скорого прибытка, как у кладоискателей, затуманивает разум.
– Короче, – Винт начинает терять терпение, – ты по сути говори. Как зайти, выйти, проходы, особенности.
Хлыщ кивает.
– Если, зайдя в часть, пройти мимо зданий и повернуть направо, то попадём на плац. Не перепутаете, за площадкой стоит стела с надписью «1941–1945 Никто не забыт и ничто не забыто». Чуть дальше и левее приметное здание в виде буквы П. Это казармы. Если всё время идти прямо по дороге от памятника, то выходим на склады. Там не очень далеко, но это, если в обычной обстановке, а сейчас не знаю за сколько дойдём, а до локатора ещё дальше.
– Слышь, – встревает внимательно слушавший разведчика Митяй, – если ты говоришь, что все ништяки на складах, на кой ляд нам к твоему локатору переть? Чего там смотреть? Провода на медь резать? – Митяй тихо ржет.
– А затем, – Хлыщ испепеляет взглядом парня, – что локатор по-особому охраняли. Важный объект. Там в здании, в караулке, оружия много, по периметру точки вышки с пулемётами стоят, склады тоже есть, а на въезде, перед бетонными блоками, БТР обычно стоял. Понял теперь, умник?!
Митяй сопит, пытается что-то ответить, но решает промолчать.
– Так, понятно, что дело тёмное, – Винт вертит головой по сторонам, – работаем, ребя. Седой, – окликает командир пулемётчика, – ты с выродком заходишь в часть первый. У тебя же стальной тросик был? – Седой кивает. – Тогда действуем так. Все вместе доходим до КПП. Тень, мы тебя подсаживаем на крышу. Лезешь, осматриваешь, на сколько сможешь, территорию. Мы тебя прикрываем. Если чисто, сидишь там и прикрываешь Седого, пока он запускает на привязи как живца урода. Седой, сколько троса у тебя?
– Метров пятьдесят «двушки», – отвечает пулемётчик, – мы так до вечера провозимся, пока этот, – чистильщик кивает на выродка, – там ползать будет.
– А мы его ускорим, – смеётся Винт, – «турбо» дадим. Будет носиться как ошпаренный.
– Главное, чтобы не сбёг куда не надо, – харкает Седой, – а то я его искать не буду, очередью дам и всё, понимаешь меня? – пулемётчик смотрит в глаза урода.
Выродок часто кивает, пытается изобразить улыбку, хотя в глазах стоит страх.
– Сухов! – неожиданно рявкает Винт. – Ты вроде как с этой тварью закорешился, пока мы сюда топали. Объясни ему в двух словах, что от него хотят.
– Угу, – Тень подходит к дрожащему уроду, мнётся, затем, стараясь не обращать внимания на смешки и издевки ребят, говорит: – Мы тебя привяжем, и ты заходишь в часть, – Сухов машет рукой в сторону забора, – делаешь, что скажут, ходишь, проверяешь всё. Если, – неожиданно для себя решает добавить Сергей, – всё получится, то мы тебя отпустим и ещё припасов дадим.
Сухов внутренне сжимается, ожидая услышать гневный окрик Винта за самоуправство, но командир лишь хмыкает, пробормотав себе под нос: «А сопляк быстро учится».
Выродок, заглядывая Сергею в глаза, тщетно пытаясь разглядеть их сквозь запотевшие из-за частого дыхания линзы, неожиданно протягивает Сухову руку. Сергей, вздрогнув от неожиданности, жмет её, чувствуя, какой предательски липкой стала его ладонь в перчатке.
– Может это твой брат, а? – смеётся Митяй. – А что, два уродца нашли друг друга.
Тень поворачивает голову.
– Хайло своё, тварь, закрой! – тихо говорит Сергей.
Митяй резко перестаёт смеяться, кривит рот, так, что вязкая вонючая слюна капает на переговорную мембрану противогаза, и уже готовится разразиться потоком мата, как Винт поднимает руку.
– Уходим. Все тёрки потом. Вам двоим, – командир окидывает взглядом Сергея и Митяя, – я, когда вернёмся, лично морды раскурочу! Двинули!
Отряд выползает из кювета. Чистильщики выходят на дорогу. Чем ближе бетонный забор, тем мрачнее на душе становится у каждого из бойцов. Винт, Сухов, Митяй, Седой, Хлыщ и Курц пытаются отогнать тревожные мысли. Сердца глухо стучат. Мысли, подстёгнутые «турбо» – химическим коктейлем, приняв который можно пару дней не спать и при этом совершить марш-бросок с полной выкладкой, проясняются. Ноги сами ускоряют шаг, точно чистильщикам не терпится попасть в часть, из которой ещё никто не возвращался с момента Удара…

* * *

КПП. «Гудок». Пятнадцать минут спустя 

– Видно, чего? – тихо спрашивает Винт у Сухова, лежащего на бетонном козырьке КПП.
Сергей, оторвавшись от прицела «мосинки», глядя на чистильщиков сверху вниз, мотает головой.
– Чисто. Ни души. Даже псов и воронья не видно.
– Это к лучшему, – Винт смотрит на бойцов, – вперёд.
Чистильщики осторожно, стараясь не наступить на битое стекло, через настежь распахнутые металлические двери заходят в небольшое приземистой здание с «вертушкой», установленной посередине прохода. Сквозь зарешеченные окна завывает ветер. На полу толстым грязно-бурым ковром лежит пожухлая листва. В углу валяется покрытый ржой «амбарный» замок с отомкнутой дужкой. Винт нагибается и поднимает его. Задумчиво вертит в руках, затем резко, точно обжёгшись, отбрасывает в сторону. Замок падает с глухим стуком прямо напротив входа.
Чистильщики осматриваются. Впереди за дверьми виднеется асфальтированная дорога.
– Нам туда, – шепчет Хлыщ, – а там и плац недалеко. Только, – разведчик роется в кармане разгрузки, – надо обозначить себя, – Хлыщ протягивает Винту моток красной изоленты, – намотаем как повязку на руку, чтобы друг друга в тумане не перестрелять.
– Хорошо, – Винт переводит взгляд на Седого.
– Теперь ты. Мы прикрываем.
Седой кивает. Забросив РПК за спину, чистильщик, подозвав к себя бледного как смерть выродка, обматывает вокруг его пояса стальной тросик и защёлкивает петлю наручниками.
– Слушай, – говорит Седой, проверив узел, – выходишь, идёшь строго по дороге, никуда не сворачиваешь. Ты следишь за обстановкой, я слежу за тобой и разматываю трос. Как дёрну, останавливаешься, ждёшь меня. Понял?
Урод часто кивает.
– Двинули.
Седой подходит к дверному проёму. Кладёт бухту тросика на пол, затем, сняв пулемет, берёт его на изготовку.
– Пошёл, – чистильщик отвешивает выродку оплеуху.
Урод, едва не вылетев за дверь, ступает на дорогу. Чистильщики следят за ним, точно он космонавт, впервые ступивший на поверхность неизведанной планеты. Даже пульсирующая в голове боль, придушенная, но не убитая действием амфетаминов, уходит на второй план.
Сухов смотрит, как выродок неуверенно идёт вперёд. Затем переключает внимание на близстоящие здания. Ствол винтовки медленно шарит по окнам. Ни шороха, ни звука, ни движения. Даже ветер, и тот кажется притих в этом проклятом месте. Солнечный диск висит как прибитый. Только туман упрямо ползёт по земле, покрывая её как кожей тонким слоем белёсого налёта. Кажется, что законы физики здесь не действуют.
«Если он дойдёт вон до того угла, – думает Сергей, – то его поглотит туман, а если «включу» ночное зрение, то меня доканает головная боль. Что же делать?»
«Жди, – отвечает внутренний голос, – и наблюдай».
Сухов не удивляется, уже привык, перестав гадать, разговаривает ли он сам с собой или внутри сидит некая сущность, подсказывающая, что делать в сложных ситуациях.
Тем временем выродок проходит метров сорок. Трос дёргается. Урод останавливается, боязливо смотря на приближающийся туман. Шесть пар глаз внимательно смотрят за «живцом». Ничего. Проходит секунд тридцать. Минута. Туман поглощает выродка. Виден лишь размытый изломанный контур тела, но и он вскоре исчезает, превращаясь в еле заметную серую тень.
Седой оборачивается, смотрит на Винта. Чистильщик кивает, мол, иди давай! Пулеметчик, стараясь умерить учащённое дыхание, выходит из КПП. Наматывая трос на руку как верёвку, Седой, понимая, что сейчас его жизнь больше зависит от меткости ребят, чем от его реакции, идёт к выродку.
Сухов провожает его взглядом. Ствол винтовки медленно смещается вслед за человеком. Туман, хоть и искажает расстояние, но Сергей уверен в своей способности выстрелить на опережение, и попасть как тогда, на крыше дома в Сертякино, в мародёра или выскочившую тварь.
Перед глазами Сухова до сих пор стоит картинка огромной туши волкособа, лежащей на земле с простреленной башкой. Вокруг твари стоят чистильщики и почему-то молчат, наверное, отказываясь верить, что из животного мог получиться такой монстр. Длинные когти впились в грязь. Из открытой пасти течёт струйка крови. Клыки длиной в палец человека. И руки-лапы, при взгляде на которые становится по-настоящему жутко, точно тварь слепили из нескольких частей от разных хищников, не забыв заимствовать что-то от человека…
Сергей вздрагивает, гоня прочь страшное воспоминание. «Хорошо, что, падая, ничего себе не сломал, – думает Сергей, – только легкие отбил. Обезболивающее вкололи, и пошёл, а так балласт, а это хуже всего».
Думая об этом, Сухов не забывает следить за Седым. Чистильщик уже подошёл к выродку и что-то говорит ему.
– Голова болит? – спрашивает пулемётчик у урода.
Выродок кивает.
– Сильно?
Урод машет рукой.
– Терпимо значит, – делает вывод Седой, – тогда работаем так. В этом чёртовом тумане нет смысла ходить на весь трос. Я отпущу тебя метров на десять-пятнадцать. Ты идёшь, я за тобой с пулемётом, прикрываю. Услышишь «Ложись!», сразу падаешь харей в землю. Понял? Если замешкаешься, завалю и тебя и того, кто нападет.
Выродок мямлит что-то вроде «урх, урх».
– А ты хоть и квазимодо, а соображаешь, – Седой усмехается, затем поворачивается и машет рукой.
Из КПП осторожно выходят Винт и Хлыщ. Разведчик, подставив плечи, помогает Сергею спуститься с крыши контрольно-пропускного пункта. Бойцы подходят к Седому.
– Ну видно, чего? – голос Винта в тумане кажется каким-то далёким.
– Увидишь тут! – огрызается Седой. – Сам посмотри, дальше пятнадцати метров ни хрена не различить.
– Тогда корректируем план, – Винт смотрит на Хлыща, – куда нам теперь?
– Вон туда, – разведчик вытягивает руку, указывая на едва заметную кирпичную башню, похожую на водонапорную вышку, – это как мы её называли «труба». Рядом с ней плац и дорога к складам.
Винт переводит взгляд на Седого, затем на выродка.
– Работаем, как условились, только сокращаем расстояние до предела видимости. Седой, ты…
– Да знаю я, – обрывает пулемётчик, – я его метров на десять отпускать буду. Если туман рассосется, то на больше.
– Тогда мы за тобой, – завершает Винт, – прикрываем. Тень, – Винт смотрит на Сухова, – дуешь мухой на КПП и цепляешь Митяя и Курца. Они идут с нами.
– Понял, – Сергей срывается с места.
– У нас планы поменялись? – удивляется Хлыщ.
– А толку там сидеть? – Винт меряет разведчика тяжелым взглядом с ног до головы. – Всё равно ни черта оттуда не разглядеть. По выстрелам ориентироваться? Разделяться не будем.
– Эх, нам бы рацию армейскую, – тянет Хлыщ.
– Чё сейчас слёзы лить! – шипит Седой. – Сам знаешь, последняя толковая у Фирса была. Лось скорее всего с неё и выходил на связь. А туристические не возьмут, если вообще здесь работать будут. Пикалка твоя молчит? Фон как?
– А… – Хлыщ достаёт из кармана разгрузки ярко-жёлтую коробочку, напоминающую мыльницу с небольшим экраном, – толку от неё сам знаешь, только если совсем жопа по рентгенам будет. Я порог срабатывания повыше поставил, а то сигнал демаскирует, – разведчик смотрит на показания дозиметра, – уровень высокий конечно, только, где он сейчас низкий.
Слышится топот ног. К бойцам подбегают Тень, Курц и Митяй.
– Так, ёжики, – бодрится Винт, – идём двойками. Впереди Седой и урод. Тень, – чистильщик хлопает Сергея по спине, – ты сам по себе, можешь перемещаться по флангам, но далеко не уходить. Так, чтобы я тебя видел. Затем мы с Хлыщом. Вы, – Винт тычет стволом автомата поочерёдно в грудь Митяя и Курца, – замыкающие. Идёте позади, но держите нас в поле зрения. Всем всё понятно?
– А «турбо» есть ещё? – неожиданно спрашивает Курц.
– Что, устал уже? – удивляется Винт. – Не рано?
– Да нее… – тянет парень, – башка отваливается, вообще пипец просто.
– «Турбо» тебе не поможет, – встревает Седой, – терпи как все. Это место так действует.
– Ускоряемся! – Винт теряет терпение. – Хлыщ! Что опять?
Бойцы поворачивают головы, глядя на разведчика, который внимательно осматривает асфальт.
Хлыщ поднимает руку, затем делает несколько шагов назад, возвращается, проходит метров десять вперёд, затем негромко говорит:
– Винт, подойди, надо перетереть кое-чего.
Командир глухо матерится и быстрым шагом подходит к разведчику.
– Ну?
Хлыщ поднимает голову, смотрит сквозь линзы противогаза в глаза Винта и шепчет:
– Хрень какая-то, командир, почему тел нигде нет? Ни следов, ни трупов, ничего. Только вон, – разведчик вытягивает руку, – тряпьё и мусор всякий валяется. Словно все испарились. Думаю, тут кроме вояк народа немало пыталось сюда по первым дням попасть. Странно, у КПП двери настежь, а даже крови нет и следов пальбы.
– Вот мы и проверим почему! – ярится Винт. – И смотри у меня, никому ни гу-гу, усёк?
Хлыщ кивает. Бойцы возвращаются к группе. Вскоре чистильщики, разбившись на двойки, продолжает медленно идти вперёд, не догадываясь, что за ними уже следят несколько пар внимательных глаз…

* * *

Пять минут спустя 

По плацу разносятся тихие шаги. Выродок, придерживая трос рукой, осторожно ступает по заасфальтированной площадке. Под слоем грязи угадываются прямые линии, образующие квадраты для построения солдат. Белая краска выцвела от времени и теперь напоминает штрихи, оставленные грифелем карандаша.
Кажется, что плац хранит шум голосов родителей, следящих из-за натянутой по периметру площадки красной ленты, как их сыновья принимают присягу. Слышится громкий голос командира: «Граждане! Примите до бордюра! Не наваливайтесь!». Толпа подаётся назад и затихает, едва завидев марширующих солдат, выносящих красное знамя.
Выродок озирается по сторонам. Зачем-то принюхивается к морозному воздуху, оборачивается и дёргает трос. Туман уже немного рассеялся и в нём угадывается контур человеческой фигуры. Седой сидит на одном колене, держа плац на прицеле. Остальных чистильщиков не видать. Выждав пару минут, пулемётчик встаёт и быстро подходит к уроду.
– Ты что-то чуешь?
Выродок машет головой.
– А чего тогда нюхаешь?
Урод смотрит Седому в глаза. Затем сдёргивает респиратор, указывает вперёд и неожиданно проводит ребром ладони по горлу.
– Ты что-то знаешь? – Седой не опускает ствол РПК. – Рассказывали те, с кем ты был?
Выродок кивает.
– Что нас ждёт? – чистильщик всматривается в туман.
Урод сгибает пальцы, как когтистую лапу, и резко проводит рукой по груди.
– Тварь как мы убили?
Выродок, задумавшись, машет головой.
– А что тогда? – удивляется Седой.
Урод открывает рот и издаёт звук, похожий на кашель.
– Хрен тебя разберёшь! – Седой теряет терпение. Подняв руку, чистильщик сжимает растопыренные пальцы в кулак.
Слышится топот ног. На плац забегают Винт и Хлыщ. Позади них, метрах в тридцати, сереют две тени, которые шарят стволами автоматов по сторонам.
– Хлыщ, долго нам ещё здесь ковыряться? Ты обещал вывести нас на склады! – шепчет Винт.
– Так мы и идём к ним! Вот дорога, – горячится разведчик. – Или, ты думаешь, сто метров прошли и дошли? До них ещё пёхать и пёхать!
– А это что? – Седой тычет стволом РПК в сторону нескольких зданий, высящихся с левой стороны плаца.
– Это, – Хлыщ показывает пальцем на приземистое длинное двухэтажное строение, – штаб. Рядом с ним учебка. Ещё дальше, казарма первого батальона. Прогуляемся?
– Да пошёл ты! – Седой разматывает трос. – Проводник хренов!
– Ша! – рявкает Винт. – Без вашего тупилова голова раскалывается! Идём на склады! Остальное потом, если время будет. Ещё бы знать, где Лось сидит.
– Если только ещё не сдох! – Седой знаком показывает выродку, чтобы он шёл вперёд. – А Тень где? Это же его кореш.
– Бродит где-то, – нехотя отвечает Винт, – надеюсь, прикрывает.
– Я тоже, – Седой идёт вслед за выродком и вскоре исчезает в тумане…

* * *

«Опять тёрки, – думает Сергей, наблюдая из-за угла здания за перебранкой Седого и Хлыща, – или мы такие или место такое. – Сухов смотрит в прицел винтовки, ведя стволом по зданиям. – Никого. Даже стёкла целые, странно, – продолжает размышлять Сергей, – точно все разом встали и ушли отсюда, и никто не пришёл. Как так? – ствол «мосинки» смещается левее, упираясь чёрным зрачком в забор. – Не могли же они исчезнуть? Или… их что-то заставило уйти? – мысли скачут в голове как мячики от пинг-понга. – Если уже в посёлке какая-то аномалия, то что может быть здесь. А вдруг… – Сергей вздрагивает от догадки, – как и в Сертякино, нам всё это только кажется. Может и тумана нет, и часть разрушена, а мы идём по развалинам? Или мы стоим на месте и всё это происходит лишь в мозгу? – Сухов пытается не свихнуться. – Нее, не может такого быть. Слишком всё натурально. Даже если нам что-то и видится, надо быть начеку. Пули мародёров и клыки волкособа были настоящими».
Сергей, заметив, что Седой скрылся в тумане, выходит из укрытия, подходит к Винту и Хлыщу.
– Видно чего? – спрашивает Винт.
– Нет, всё то же. Туман.
– Движухи никакой?
– Только мы, как вымерло всё. Птиц и тех нет, – Сергей перехватывает винтовку, – я буду идти вдоль забора, с правой стороны.
– Давай, – Винт хлопает Сухова по плечу, – внимательнее там!
– Угу, – кивает Сергей, – справлюсь.
Тень уходит в туман. Чистильщики провожают его взглядом.
– Командир, – обращается Хлыщ к Винту, – заметил, теперь голова меньше болеть стала.
– Ну да, – соглашается чистильщик, – может «турбо» сработало?
– Не думаю, – неуверенно отвечает Хлыщ, – как-то резко прям. Надо у Митяя и Курца узнать.
– Давай, – Винт поворачивается, чтобы махнуть рукой ребятам, сидящим на краю плаца, но его прерывает разведчик.
– Обожди, ещё одно.
– Чего? – Винт застывает.
– Почему и здесь трупов нет? – отвечает вопросом на вопрос Хлыщ. – Тел, стреляных гильз, оружия, странно, да? Словно кто-то прибрал всё.
– Может просто не стреляли? – Винт озирается по сторонам. – Или мы ещё не дошли, часть-то огромная.
– Может быть, – эхом отзывается Хлыщ, – но мне это не нравится.
– Тебе всё с самого начала не нравится, – режет Винт, – дойдём до складов и узнаем. Двинули, а то Седой опять ворчать будет.
Разведчик кивает. Винт машет рукой и через несколько секунд к чистильщикам подбегают Курц и Митяй.
– Слушай меня, – командует Винт, – мы идём дальше, вы следуете метрах в тридцати – сорока. Не разбредаться. Идти строго по дороге. Стрелять только если уверены, что перед тобой враг, а то своих зацепите. Поняли?
– Да, – одновременно говорят ребята.
– А Сухов где? – вворачивает Митяй.
– Вдоль забора идёт, – спешит ответить Хлыщ.
– Точно? – язвит Митяй. – А то может позади плетётся. Это я так, чтобы случайно не пристрелить его.
– А ты сходи проверь, – Хлыщ демонстративно сжимает СКС, – может найдёшь кого по дороге.
– Сам иди! – повышает голос Митяй. – И…
– Тебе как, вмазать или сам заткнёшься? – Винт тычет кулаком в плечо парня. – Ну?
Бойцы чувствуют, как забытая после Сертякино злоба разгорается с новой силой. Хочется рвать и метать. Или вцепиться в горло собеседнику и разорвать его. Чистильщики часто дышат. Смотрят друг на друга. Пауза затягивается. Молчание нарушает Митяй:
– Да я так пошутил, чего ты?
– Шути про себя, – зло говорит Винт, – погнали!
Бойцы разворачиваются и исчезают в тумане…

* * *

Дорога к складам. Десять минут спустя 

«Чисто, – думает Сухов, рассматривая в прицел длинное приземистое здание с будкой КПП, возле которого стоят военные грузовики, – вот и дошли. – Винтовка смещается левее. Сергей фокусируется на мрачном лесе, стоящем сплошной стеной по другую сторону части. Парню почему-то кажется, что деревья тоже за ним наблюдают. Чего-то ждут. Или что-то прячется между корявых стволов с раскидистыми ветвями, с которых уже стала облетать пожухлая листва. Сергей невольно вздрагивает. – Хорошо, что туман рассеивается, – размышляет Сухов, – хоть что-то можно разглядеть. – Парень до рези в глазах всматривается в прицел, наблюдая за Седым и выродком, ушедшим от пулемётчика метров на сорок вперёд. – Значит, на всю трос размотал. Так, а это что? – Сергей вперивается в кучу мусора, собранную на углу склада. Чем сильнее парень смотрит на тряпьё, какие-то сгнившие доски и разорванные мешки, тем сильнее болят глаза. – Хрень какая-то».
Сергей, глянув на чистильщиков – Винта и Хлыща, Митяя и Курца, остановившихся метрах в двадцати друг от друга, решает сменить позицию. Махнув рукой командиру и показывая, что он перемещается ближе к лесу, Сухов срывается с места и бежит к противоположной стороне забора.
Сто метров даются с заметным трудом, словно продираться сквозь вязкий кисель. Сергею кажется, что к ногам и рукам привязаны пудовые гири. Странная слабость разливается по телу, наполняя конечности свинцом. Сухов пересиливает себя, решив, что это последствия недавнего падения.
«Головой-то я точно долбанулся. Значит, сотрясение есть, хотя меня и не тошнит. По фиг!»
Сергея поднимает винтовку и снова следит за выродком. Урод стоит в нерешительности перед входом на склад и явно ждёт команды Седого. Чистильщик, быстро наматывая трос на руку, направляется к «живцу» и, судя по его энергичной походке, слабости он не испытывает.

* * *

– Ну, чего встал? – грубо спрашивает Седой у выродка. – Давай двигай! Так и будем до вечера перебежками передвигаться? – Чистильщик тычет стволом РПК в спину урода. – А то прикладом переебу! Хочешь?
Выродок мотает головой. Затем смотрит на огромные ворота склада. Зелёная краска с металла облупилась. Местами проступила ржавчина и кажется, что под покрытием обнажилась изъязвлённая бурая кожа, покрытая струпьями.
Выродок переводит взгляд на чуть приоткрытую калитку в воротах. Словно её нарочно отворили, как бы приглашая войти именно здесь. Щель чернеет на фоне ворот и от этого становится не по себе. Точно смотришь на капкан, который готов захлопнуться, едва ты возьмёшься за ручку.
– Пошёл! – Седой вполсилы бьёт прикладом между лопаток выродка.
Урод спотыкается, едва не падает, затем медленно и нехотя идёт к двери. Тросик стелется по земле. Кольца разматываются. Чистильщики ждут.
Подойдя к двери, выродок, прежде чем зайти, поворачивает голову, несколько секунд смотрит на Седого, затем исчезает в дверном проёме. Тросик натягивается, затем ослабляется и метр за метром затягивается внутрь склада.
Седой, следя за тем, чтобы тросик не запутался, держит дверь под прицелом, при этом оставаясь под прикрытием кустарников, окружающих ангар со стороны входа. Сердце глухо стучит в груди. Мысли путаются.
«Слишком легко что-то всё получается, – думает чистильщик, – пришли, зашли. Никто не мешает. До складов вот дошли. Захочу, встану и уйду. Тогда почему про часть столько слухов и ещё никто не возвращался? Где подвох?»
Размышления Седого прерывает громкий крик выродка, раздавшийся из глубины склада. Трос резко дёргается, затем провисает и рывком уходит внутрь ангара. Воцаряется тишина. Седой оборачивается, смотрит на Винта и Хлыща, сидящих метрах в пятидесяти от него.
Пальцы чистильщика сжимают и разжимают рукоятку РПК. Ствол нацелен в черноту дверного проёма. Слышится топот. К Седому подбегают Винт и Хлыщ. Одновременно Митяй и Курц занимают точку, оставленную командиром отряда и разведчиком.
– Ну чего там? – спрашивает Винт.
– А хер его знает! – горячится чистильщик. – Этот заорал, потом трос дернуло и затянуло внутрь. Надо идти проверять.
Винт задумывается. Переводит взгляд на Хлыща. Спрашивает:
– Что там?
– В смысле, кто выродка утянул, или, что на складе находится? – теряется разведчик.
– Не тупи! – злится Винт. – Что там хранится?
– А… – тянет Хлыщ, – техника разная. Грузовики, как я и говорил, БТР раньше был. Это когда я служил, а теперь чёрт знает, что там!
– А оружие, патроны, обмундирование, ништяки, где тогда?
– Дальше, – разведчик машет рукой, – ещё метров пятьсот пройти, вон за теми деревьями, – Хлыщ указывает на лес впереди, – ещё четыре ангара.
– А этот склад изнутри помнишь? – Винт буравит взглядом Хлыща.
– Помню, – кивает разведчик, – не думаю, что его переделали за это время.
– Тогда действуем так, – Винт переводит взгляд на Седого, – вы вдвоём заходите внутрь, я с ребятами остаюсь снаружи. Прикроем.
– Кто бы сомневался, – зло усмехается Седой, – готов? – чистильщик обращается к Хлыщу.
– Как обычно, – разведчик перехватывает СКС, – пошли.
Чистильщики направляются к входу в ангар. Сооружение нависает над людьми. Загораживает солнце, от чего создаётся впечатление, что наступил вечер. Из проёма веет холодом и тьмой. Хлыщ щелкает кнопкой налобного фонаря. Из светодиодника вырывается тусклый луч, который пару раз моргнув гаснет.
– Чёрт, батарейки сдохли, – ругается разведчик, – а новых нет.
– Возьми мой, – Седой протягивает фонарь, – я всё равно за тобой пойду, он мне без надобности.
Хлыщ кивает, затягивает крепление на голове, сдвигает рычаг включателя, и чистильщики, идя друг за другом, заходят в ангар.

* * *

«Так, вошли значит, – думает Сергей, рассматривая через прицел склад. Сухов видит, как к Винту подбегают Митяй и Курц. Винт поворачивает голову, пристально смотрит на снайпера и затем отворачивается, держа на прицеле вход в ангар. – Если меня не позвал, – Сергей продолжает мысленный разговор сам с собой, – значит, опасается чего-то с фланга. Посмотрим».
Сухов, пригнувшись, пробегает метров пять вдоль забора и ныкается за бетонным блоком, перегораживающим часть дороги. Положив винтовку на блок и приникнув к прицелу, Сергей наблюдает за дальней частью дороги, конец которой теряется метрах в трёхстах от него. Туман почти рассеялся, и Сухов видит, как из дымки выступают контуры длинных приземистых зданий с полукруглыми стенами.
«Так, что здесь у нас? – Сергей всматривается в склады, стараясь рассмотреть ангары. – Чёрт! – ругается Сухов. – Из-за этого поворота ни фига не видно!»
Парень думает пройти вперёд, чтобы расширить сектор обзора, как его внимание привлекает серая тень, вроде как метнувшаяся рядом со зданием дальнего склада. Встав, Сергей смещает винтовку правее.
«Да не, наверное, показалось, – Сухов до рези вглядывается в прицел, – не может же быть, чтобы… – мысль о втором волкособе заставляет сердце ускорить обороты, – они здесь жили, – заканчивает догадку Сергей».
Парень поворачивает голову. Смотрит на Винта. В голове Сухова борются две мысли. Первая плюнуть на приказ, пройти вперёд метров пятьдесят и как следует всё рассмотреть. И вторая – подойти к командиру и рассказать об увиденном.
«Хотя… – сомневается Сергей, – что я увидел? Тень? Опять смеяться будут. Лучше подождать, пока Седой с Хлыщом не выйдут, и тогда решим».
Сухов смотрит на ангар, по которому бродят чистильщики, надеясь, что они скоро выйдут…

* * *

Ангар. За пять минут до этого 

– Хлыщ! – тихо зовёт Седой едва чистильщики входят в здание. – Ты главное, если что, падай сразу! Я из «Анютки» отработаю, а потом ты присоединишься.
– Хорошо, – повернув голову, эхом отзывается разведчик, – за мной иди, шаг в шаг, а то нырнёшь ещё куда не надо.
Хлыщ смотрит вперёд, освещая дорогу налобным фонарём. Свет плавно скользит вдоль высоченных стеллажей, уходящих под полукруглую крышу, на которых лежат детали двигателей и агрегаты ходовых частей. Мосты, амортизаторы, карданные валы, блоки цилиндров лоснятся от масла.
– А где грузовики? – удивлённо спрашивает Седой, ведя стволом РПК по местам хранений. – Ты же говорил, что машины будут.
– Не суетись, – Хлыщ смотрит под ноги, разглядывая тросик, тянущийся в глубину склада, – они дальше стоят, здесь оперативное хранение запчастей, чтобы не бегать туда-сюда при ремонте.
– Законсервировано всё? – Седой смотрит по сторонам.
– Ага, – разведчик подбирает тросик, тянет его. Тросик натягивается и не идёт дальше. – Зацепилось что ли? – шепчет Хлыщ. – Седой, готовсь! Я иду, ты за мной!
Разведчик закидывает за спину карабин и достаёт из кобуры ПМ. Седой, пользуясь своим ростом, кладёт ствол пулемёта Хлыщу на плечо. Чистильщики, пригибаясь, медленно идя вдоль лежащего на полу тросика, продвигаются вперёд.
Миновав длинный проход между стеллажами и повернув за угол, бойцы попадают в огромный зал. Тусклый солнечный свет, попадая внутрь помещения через длинные узкие оконца, расположенные почти под самым потолком, высвечивает длинный ряд грузовиков, стоящих вдоль стены. Взгляд людей скользит по «шишигам», паре «буханок», «Уралам» с кунгами и с зачехлёнными кузовами, под которыми угадываются контуры антенн. Чуть дальше, в сумраке, виднеется характерный угловатый контур БТР.
– Туда, – машет рукой Хлыщ, показывая на площадку, посередине которой виднеется проём и откинутый стальной люк, – тросик туда ведёт.
Седой кивает, затем бросив на ходу: «Теперь мой черёд», – рукой отстраняет с дороги Хлыща.
Чистильщик с пулемётом наперевес осторожно подходит к люку.
– Посвети мне! – приказывает Седой.
– Думаешь, как тогда в гараже? Утащили? – Хлыщ нехотя делает пару шагов вперёд.
– А мне почём знать?! – ярится Седой. – Сейчас проверим.
Чистильщики, держа оружие наготове, заглядывают в проём.
– Левее свети! Да вот так! – Седой, словно отгородившись от возможной угрозы стволом пулемёта, заглядывает вниз. – Чёрт, глубоко как. Что там?
– Это технический люк, – отвечает Хлыщ, – помню, лазили туда, чтобы дренажные трубы проверять. Они тянутся под ангаром и выходят наружу в приёмный колодец. Водоотвод, чтобы технику можно было под крышей мыть. Тихо! – разведчик обращается в слух.
Проходит несколько секунд.
– Чего? – не выдерживает Седой.
– Да так, показалось что-то, – уклончиво отвечает Хлыщ.
– Глубоко там?
– Метра три.
– А вылезти оттуда наружу можно? – Седой пытается рассмотреть хоть что-то в тусклом свете.
– Мы по туннелю не пролезем, а вот урод, думаю, вполне, – Хлыщ нагибается над люком, – думаешь, ноги сделал?
– Пёс его знает! – злится Седой. – Надо лезть, смотреть, за что трос зацепился. Не мог же он его перегрызть и смотаться!
– А если его тварь утащила? – предполагает Хлыщ.
– Тогда бы трос с концами утёк, а так зацепился.
– Кто полезет? – спрашивает разведчик.
– Ты конечно! – лыбится Седой. – Фонарь-то у тебя, а я прикрою.
– Хитро придумал, – смеётся разведчик, – главное, в меня не пальни, когда обратно полезу.
– Не боись, отличу, – Седой нагибается над зевом проёма, целясь в черноту.
Хлыщ, положив СКС на пол, перекрестясь и держась левой рукой за металлические скобы, а правой сжимая рукоять пистолета, медленно, подсвечивая себе, спускается вниз. В звенящей тишине слышится, как скрипит проржавевший металл. Блеклый луч фонаря, точно живое существо, пляшет по стенкам колодца, исполняя нервный танец. Разведчик, сопя и мысленно молясь, чтобы выдержали скобы, спускается вниз, стараясь не думать, что если внизу притаилась тварь, то пока он выстрелит, она успеет вцепиться ему в ноги. Возникает то неприятное чувство, если плыть ночью в море. Воображение рисует разных тварей, прячущихся в толще чёрной воды и ждущих только того, как утащить тебя в глубину.
Хлыщ гонит страшные мысли прочь. Поднимает голову, видя, как в паре метров от него, нависая над проёмом, стоит Седой, целясь точно по центру.
«Случись что, он пальнёт и меня, вместе с тварью, нафарширует свинцом», – думает разведчик.
Хлыщ гонит дурные мысли прочь. Ноги становятся на твердую поверхность. Разведчик пригибается и, держа ПМ прижатым к животу и повернутым стволом в сторону дренажного канала, оглядывается.
Седой видит, как луч фонаря поворачивается на сто восемьдесят градусов. Сверху Хлыщ кажется призраком, копошащимся на дне ямы. Тусклый свет фонаря, закреплённого на голове, усиливает это впечатление. Из глубины колодца слышится учащённое дыхание. Затем раздаётся чертыханье, и разведчик, скукожившись, внезапно исчезает из поля зрения, протиснувшись в боковой ход.
Проходит секунд тридцать. Седой видит, что луч фонаря то пропадает, то вновь появляется.
«Протискивается он куда-то что ли?», – чистильщик чувствует, как нервы напрягаются до предела.
Тросик внезапно натягивается. Затем резко уходит вниз, провисает, затем снова натягивается. Одновременно свет фонаря исчезает, слышится звук возни, тихий вскрик, затем воцаряется мёртвая тишина.
– Эй! – не выдерживает Седой. – Хлыщ, ты чего там?
Чистильщик нагибается над проёмом. Седой всматривается в колодец, больше всего на свете желая снова увидеть отблеск фонаря. Секунды кажутся минутами. И когда Седой уже решает лезть вниз, свет снова появляется.
– Живой? – орёт Седой вниз.
– Да! – эхом отзывается Хлыщ. – Пролез на сколько мог!
– Урода нашел?
– Тут он!
– Да ладно?! – не верит Седой.
– Заныкался как заяц за трубу, еле отцепил! – смеётся Хлыщ.
– А чего он там схоронился?
– Навернулся скорее всего в проём, когда шёл, – отзывается разведчик, – головой долбанулся и сознание потерял. Вот и лежал, а потом попытался смотаться, только тросик захлестнуло, ни туда, ни сюда.
– Тащи его наверх! – приказывает Седой. – Я ему объясню, о чём мы договаривались!
– Сейчас!
Снизу доносится шум возни. Мат. Слышатся звуки громких оплеух. Вскоре из проёма показывается выродок, подталкиваемый снизу Хлыщом. Седой видит, что лицо урода залито кровью. Лоб рассечён, а глаз заплыл от удара.
– Это ты его приложил? – чистильщик грубо хватает урода за руку и рывком вытаскивает его из колодца.
– Неа, – машет головой Хлыщ, вылезая следом, – это он, видимо, когда падал, приложился.
– А как он туда умудрился упасть? – спрашивает Седой. – Не ночь ведь, хоть немного, а видно.
– Я думаю, – разведчик подбирает с пола карабин, – он хотел дёру дать. Увидел открытый люк. Полез. Не удержался и упал вниз. Так? – Хлыщ смотрит на выродка.
Урод лежит на боку, тихо поскуливая как побитая собака.
– Ах ты, сука! – Седой замахивается прикладом, собираясь прибить выродка.
– Нет! – кричит Хлыщ, метнувшись вперёд и прикрывая собой урода. – Он нам нужен!
– Да пошёл ты! – бесится Седой, легко отшвыривая разведчика в сторону. – Я его предупреждал!
Приклад РПК нависает над головой выродка. Урод закрывается руками, сворачивается калачиком. Чистильщик размахивается и уже готовится размозжить голову выродка, как снаружи доносится одиночный винтовочный выстрел. Затем ещё один. Вслед за ними грохают автоматные очереди. Затем слышится протяжный вой.
Седой и Хлыщ переглядываются. Затем, не сговариваясь, пинком заставив выродка подняться, бегут вместе с ним из склада на улицу, туда, где разгорается отчаянный бой…

Глава 12
Прокляты и забыты

– Один, – считает Сухов, видя, как после его выстрела огромный лохматый пёс, несущийся по дороге метрах в трехстах, точно споткнувшись, утыкается мордой в грязь. Ствол винтовки смещается чуть правее. Сергей прицеливается, мысленно считая количество собак, он понимает, что, выстрелив ещё четыре раза, просто не успеет перезарядиться, как на него налетит огромная стая.
Времени, чтобы испугаться, нет. Пальцы выполняют привычные движения. Перезарядка. Сухов прицеливается. Жмёт на спусковой крючок. Выстрел. Приклад толкает в плечо, и второй пёс кувыркается по асфальту.
«Откуда их столько?! – думает Сергей. – Всех не перестрелять. Жопа!»
В этот момент Сухов словно огребает кувалдой по башке. Собаки уходят куда-то на второй план. Просто исчезают во времени, изменившем свой привычный бег на еле текущую действительность. В ушах парня стоит звон. Глаза режет муть, которая медленно опадает, как жидкость, сливаемая из давно не чищенного аквариума.
От невыносимой пульсирующей боли хочется заорать. Разбить себе лоб об асфальт, только бы избавиться от нарастающего внутричерепного давления. Боль накатывает волнами. Усиливается. Сергей действует как под наркозом. Тонкая нить вонючей слюны тянется из уголка рта, капая в маску противогаза.
Парень заставляет себя повернуть голову. Мир, в котором и так словно стёрли все цвета, теперь преимущественно окрашен серо-бурыми красками, точно плеснули смесь из жидкой грязи и крови на ангар, деревья, дорогу и забор. Сергей замечает, что местами, на асфальте, валяется оружие и стреляные гильзы, словно кто-то палил во все стороны, высаживая магазин за магазином. Чуть дальше, за углом ангара, лежат обглоданные костяки человеческих тел в разорванных противогазах и истлевшей одежде, которых ещё несколько минут назад никто не видел.
«Мы их не заметили! – мысль, как молния, пронзает разум Сергея. – Как тогда, в Сертякино… Чёрт! Да ведь это то, что мы приняли за мусор!»
Сухов зябко ёжится, чувствуя, как по спине струится холодный пот и жуткий первобытный страх перед неведомым запускает когти в сердце, заставляя его колотиться о рёбра.
Сергей недоумённо озирается. Судя по неуверенным движениям чистильщиков, они испытывают те же чувства, что и Сухов. К удивлению Сергея, бойцы смотрят вверх. Что-то орут и внезапно открывают огонь из всех стволов. Длинные очереди режут серое небо. Сергей заставляет себя поднять глаза и… отказывается верить в реальность происходящего, когда замечает, что над складом висят странные фигуры, напоминающие человеческие тела, лежащие на спине. Сущности медленно кружат по спирали. Затем дёргаются. Оживают, явно реагируя на выстрелы, и через секунду встают, опираясь руками и ногами на воздух.
«Этого не может быть!!! – мысленно орёт Сергей. – Не может быть… Не может… Почему мы сразу их не заметили? Или мне это снится?! Надо проснуться. Только бы проснуться!» Вопль разума превращается в шёпот смертельно испуганного существа.
Сухов пытается взять себя в руки. Оценив расстояние до приближающейся стаи, Сергей уже не удивляется, прикинув, что оно осталось таким же, как и до начала головной боли. Плюнув на собак, снайпер резко вскидывает винтовку, приникает к оптическому прицелу. Затем наводит ствол на ближайшую фигуру, рассматривая нечто, точно вышедшее из ночных кошмаров.
Тварь, именно это слово вспыхивает в мозгу Сухова, словно сшита из разных кусков человеческих тел. Создатель конструкта, видимо, только удосужился прикрепить руки, ноги и голову к телу, а затем, разозлившись на своё творение, шмякнул его об стену.
Сергей облизывает пересохшие губы, заметив, что сущность пялится на него бешено вращающимися белками глаз, лишённых зрачков. Рассматривая тварь, Сухов вздрагивает, увидев то, что он сначала принял за странную одежду, на самом деле ошмётки кожи, которую содрали с тела, а потом порезали на лоскуты.
Кожаные ленты, заляпанные бурыми разводами, полощутся на ветру. Сущность делает шаг, вытягивает руки в сторону Сергея и, раззявив окровавленный рот, начинает медленно спускаться с неба, шаг за шагом ступая по невидимой лестнице.
Сухов, заорав, жмёт на спуск. Грохает выстрел. Пуля пробивает тварь на вылет. В воздухе повисает облачко крови, но сущность продолжает медленно идти, и от этой поступи становится по-настоящему жутко.
Сергей, заставив себя отвести глаза от урода, переводит взгляд на псов и едва успевает выстрелить четвёртый раз, попав точно в голову бегущей впереди всех собаки, уже готовящейся с ходу прыгнуть на него.
Выстрел запускает время в привычном режиме скорости. Сухов со всех ног мчится к ребятам, надеясь, что форы хватит, чтобы удрать от псов. Сергей замечает, как из ангара выбегают Хлыщ, Седой и выродок. Разведчик, крича и показывая на что-то за спиной Сухова, садится на одно колено и открывает огонь, целясь во что-то позади парня.
СКС громко щёлкает.
Бам! Бам! Бам!
Сухов слышит отчаянный скулёж и одновременно с ним громкий рык. «Турбо» придаёт сил. Сергей бежит так, как, наверное, ещё никогда не бегал в жизни. Сердце глухо стучит в груди. Из переговорной мембраны вырывается надрывный свист. Едва не налетев на Винта, Сухов разворачивается и успевает выстрелить в пятый раз.
Бам!
Звук эхом катится вдоль забора. Ещё один пёс, захромав, кубарем летит по земле, пытается встать, пока его не подминают под собой остальные собаки. Налитые кровью глаза. Раскрытые пасти. С высунутых языков капает слюна. Псы всё ближе. У некоторых сквозь всклокоченную покрытую грязью шерсть проступают кровоточащие язвы. Стая, не добегая до чистильщиков метров тридцать, поворачивает за здание склада.
«Они бешеные! – паникует Сергей. – Хотя, для бешеных, слишком слаженно действуют, будто ими кто-то или что-то управляет, – Сухов смотрит вверх на отчётливо видимые на сером фоне неба фигуры. – Что за хрень здесь творится?»
Мысли Сергея прерывает приказ Винта:
– Отходим! Живо! Перебежками по двое! По тридцать метров. Остальные прикрывают!
– А в кого палить! – едва не срываясь на визг кричит Курц. – В псов или в этих! – парень вытягивает руку, указывая на фигуры, которые застыли метрах в тридцати от чистильщиков.
– Во всех! – огрызается Винт. – Патроны экономим! Тень, Хлыщ, вы первые! От ваших берданок сейчас мало толка!
Слова приказа тонут в грохоте коротких автоматных очередей, к которому присоединяется характерное ворчание РПК.
– Пошли! Пошли! Быстрее! – Винт целится в угол склада, ожидая, когда из-за него вылетит стая.
В голове каждого бойца звучит надсадное тиканье, словно запустился часовой механизм с маятником. Тень и Хлыщ срываются с места. Добежав до развилки, ведущей к плацу, они прячутся за корявыми стволами деревьев. Целятся. Водят стволами то вверх, то вниз, готовясь открыть огонь.
– Митяй, Курц, урод! – командует Винт.
Чистильщики и выродок бегут. Точнее, Митяй тащит урода на тросике за собой, а тот старается не упасть, чтобы не пропахать носом по асфальту. Им в спину долбит эхо коротких очередей автомата и пулемёта.
Слышится крик:
– Седой, справа!
– Вижу!
РПК палит длинной очередью, к которой присоединяется звук одиночных выстрелов СКС и «мосинки». Митяй замечает, что Хлыщ и Сухов лупят куда-то поверх голов Седого и Винта. Парень, дернув выродка что есть мочи, заставляет себя обернуться. Пули попадают точно в сущностей, которые уже успевают спуститься и медленно бредут по дороге.
Курц, урод и Митяй подбегают к Сергею и разведчику.
– Лежать! – орёт Митяй, швыряя выродка на асфальт.
Резко развернувшись, чистильщик палит из «укорота». К нему, чуть замешкавшись, присоединяется Курц. В этот момент из-за угла склада выкатывается стая. Псы бегут как единый организм. Ни лая, ни рыка, лишь приглушенное дыхание нескольких десятков глоток.
– Седой! – кричит Винт. – Ходу! Ходу! По правой стороне, вдоль забора! Может успеем!
– Давайте! Рвите! – что есть сил орёт Хлыщ. – Мы прикроем!
Винт и Седой рывком снимаются с места. Чистильщики бегут по диагонали, уходя с линии огня и успевая палить в приближающихся псов. Винт краем глаза замечает, что впереди собак идут сущности. Мгновение, и псы проносятся сквозь них.
Хлыщ, Тень, Курц и Митяй гасят собак короткими очередями. Выродок валяется на асфальте, зажав уши руками и что-то жалобно вереща.
– Их всё больше! – кричит Митяй.
– Мы стреляем впустую! – вторит Курц.
– Заткнитесь! – рычит Хлыщ.
Винт и Седой несутся вдоль забора огромными скачками, стараясь не думать о приближающейся стае. Сухов, тщательно выцеливая очередного пса, замечает, что после его выстрела место упавшего, словно соткавшись из воздуха, занимает новый кобель.
«Долбанное место! – матерится Сергей. – Здесь всё не то, что видишь!»
Выстрел Сухова валит очередного пса. Или фантома? Сергей уже сомневается во всём. К чистильщикам подбегают Винт и Седой. Меняют магазины.
– Ходу, черти! – орёт командир, глядя на Хлыща и Сергея. – Вон… до тех бетонных блоков! Садите только дальних тварей! – Винт, махнув рукой вперёд, переводит взгляд на выродка. – Пошёл за ними!
Чистильщик пинком под зад заставляет урода вскочить с места и чуть ли не на четвереньках ринуться вслед за убегающими бойцами. Грохот выстрелов заглушает вой и рычанье наседающих псов.
– Митяй, Курц! – орёт Винт, успевая палить вместе с Седым в приближающихся собак. – Вы дуете короткими перебежками! Левая сторона ваша. Мы отходим по правой! Пробежали, повернулись и прикрываете нас! Потом мы, и так пока до плаца не добежим! Пошли!
Ребята кивают, стараясь не думать о заканчивающихся патронах. Митяй и Курц бегут по дороге. Бойцы, промчавшись метров двадцать, заныкавшись за стволами деревьев, открывают огонь.
Бам! Бам! Бам!
Автоматы лупят короткими очередями. В воздухе висит пороховая гарь. Услышав выстрелы, Винт и Седой срываются с места. Несутся, что есть духа, пока не добегают до ребят. Меняют магазины. Щёлкают затворы.
– Пошли! – орёт Винт.
Митяй и Курц снова бегут, видя как Хлыщ и Сухов, выцеливая псов, давят спусковые крючки.
Бам! Бам!
Выстрелы из СКС и «мосинки» сливаются в один. Кажется, что пули пролетают совсем рядом. Митяй косит глазом и видит, что два пса, бегущих параллельным курсом вдоль забора, и которых он не заметил, взвизгнув, падают и катятся по земле.
«Хоть в кого-то попали, – думает Митяй, – только бы убраться отсюда подальше!»
Добежав до бетонных блоков, перегораживающих дорогу, Курц и Митяй переваливаются через них и, присоединившись к разведчику и Сергею, прицелившись, открывают огонь. Из стволов изрыгается пламя.
– Давай! – кричит Хлыщ, глядя на Винта и Седого.
Первым срывается командир. Седой его прикрывает, паля из РПК длинными очередями. Винт на ходу меняет магазин.
– Пошёл! – Винт, резко остановившись, разворачивается, садится на одно колено и, прицелившись, стреляет отсечками по три патрона.
Седой, повернувшись и закинув РПК за спину, бежит, вытаскивая из кармана разгрузки гранату. Поравнявшись с Винтом, чистильщик выдёргивает кольцо предохранительной чеки «феньки».
– Я пустой! – бросает Седой. – Добегаем, и я подрываю их!
Зажав рычаг, чистильщик несётся к четверке бойцов. Винт, глухо выматерившись, поднимается и бежит за ним, стараясь не думать о псах, преследующих его по пятам. Пули свистят совсем рядом, выкашивая тварей, заходящих на людей с двух сторон. Чистильщики ломятся вперёд что есть духа. Сердце готово выскочить из груди. Оружие с каждым шагом прибавляет в весе. Когда до бетонных блоков остаётся метров десять, Седой, чуть притормозив и крикнув: «Лягай!» – отпускает рычаг гранаты, который отлетает в сторону. Седой, мысленно произнеся «двадцать два», чуть повернув голову, резким движением руки, от живота, закатывает «феньку» как шар от боулинга в центр приближающейся стаи.
Винт, надеясь, что запал гранаты прогорит положенные четыре секунды, с разгона ныряет в просвет между блоками. На него валится Седой. Бойцы откатываются в сторону, и в ту же секунду раздаётся резкий хлопок. Свист осколков сменяется отчаянным воем.
Воспользовавшись заминкой, Винт, выглянув из-за блоков, высаживает полный магазин в валяющихся метрах в пяти псов. Остальные чистильщики присоединяются к командиру, паля из всех стволов.
– Вали их! Вали! – орёт Седой, стреляя из ПМ.
– Глядите! – орёт Курц. – Тут везде тела! – парень указывает на обглоданные трупы и истлевшие костяки, валяющиеся на плацу. – Откуда они здесь взялись?! Ведь только недавно проходили!
– Мы их просто не видели, или приняли за кучи мусора, – кипятится Хлыщ, – как миражи.
– Всё, уходим! – приказывает Винт. – Быстро!
Чистильщик, оглядывая окровавленных собак, замечает, что метрах в тридцати, по дороге, перешагивая через тела псов, медленно, как загонщики на охоте, идут твари с неба. В их размеренной поступи есть что-то неизбежное, словно над асфальтом плывёт сама смерть. Винту становится жутко, едва он понимает, что сущности никогда не остановятся, пока не настигнут отряд.
– Эй! – Седой кладёт руку на плечо чистильщика. – Ты чего?
Винт поворачивает голову, смотрит в глаза Седого.
– Ничего, показалось. Надо сваливать отсюда!
– Давно пора, – соглашается Седой.
– Черти! – обращается Винт к бойцам. – Рвём до КПП, а оттуда обратно в город.
Чистильщики не заставляют повторять приказ дважды. Бойцы поднимаются, хватают выродка и бегут через плац обратно к выходу из части. Вслед им смотрит чёрный ворон. Птица, сидя на верхушке иссохшего дерева, провожает взглядом отряд, затем склоняет голову на бок. Ворон видит, как сущности подходят к бетонному заграждению, долго смотрят на трупы собак, а затем растворяются в воздухе. Проходит секунд тридцать. Окровавленные псы конвульсивно дёргают лапами. Разевают пасти. Встают. Поворачивают морды. Стая, сначала неуверенно, а затем всё быстрее бежит в сторону КПП, с каждой секундой увеличиваясь в числе. Ворон, каркнув, взлетает в серую хмарь и уже оттуда, с высоты, пытается разглядеть собак, которых и след простыл или… ему это только показалось?..

* * *

– Почему дверь заперта?! – орёт Винт, дёргая дужку навесного замка, висящего на дверях. Командир поворачивается, окидывая взглядом чистильщиков. – Кто это сделал?!
Бойцы толпятся перед выходом из КПП. Хлыщ, Седой, Сухов и Курц недоумённо переглядываются.
– Так, – неуверенно начинает Митяй, – ты сам… приказал…
– Чего? – Винт подходит к бойцу. – Когда?!
– Ну… – тянет Митяй, – через Сухова, когда мы на КПП сидели. Он, когда прибежал за нами, типа сказал, что ты передал, чтобы мы дверь на замок закрыли, а то вдруг кто зайдёт.
Чистильщики смотрят на Тень. Сергей мотает головой.
– Я ничего такого не говорил! – отнекивается Сухов.
– Да говорил ты, сука! – взрывается Митяй. – Ещё на мой вопрос, как мы потом выходить будем, добавил, что у Винта ключ есть. Я ещё тогда хотел спросить, откуда ключ, если мы только пришли, но чёт тупанул. Курц, подтверди! – Митяй смотрит на напарника.
Курц, бормоча что-то невнятное, прислоняется к стене и внезапно выпаливает:
– Я не помню такого!
– Так! Заткнулись оба! – рыкает Винт. – Концов не найти, надо через забор лезть, а там колючка, ОЗК изорвём на хрен!
– Через козырёк по одному, как Тень, – вставляет Седой, – один на плечи, подсадим, а потом последнего вытянем.
– Тихо! – Хлыщ поднимает руку. – Слышали?
Чистильщики оборачиваются и видят, как по дороге, метрах в двухстах, тихо, как призраки, бегут несколько десятков псов.
– Ебать! – орёт Винт. – Гасим их! Гасим!
– Откуда их столько?! – спрашивает Курц. – Мы же почти всех завалили, тогда, у блоков!
– Нет времени! – Винт меняет у «семьдесят четвёрки» магазин. – Что с патронами?
– Жопа! – отвечает Седой. – Я не успею рассыпуху набить!
– У меня пара магазинов! – кричит Митяй.
– У меня три! – Курц зачем-то хлопает себя по карманам.
– Рвём отсюда! – Хлыщ выбегает наружу. – Нас тут как сусликов обложат! Не сдюжим!
– Стой! Куда?! – орёт Винт.
– Метров через триста должно быть раскидистое дерево! – тараторит Хлыщ. – Когда служил, мы так в самоволку ходили. Залезем и с ветки за забор спрыгнем, а оттуда в поле и на ЦРП рванём. Там патроны в оружейке должны быть. В здании отсидимся.
– А… – Винт не успевает договорить, как грохает винтовочный выстрел.
Тень перезаряжает «мосинку». Снова стреляет, валя второго пса. К снайперу присоединяются Митяй и Курц, паля одиночными.
– Ты уверен? – Винт выбегает вслед за Хлыщом.
– Да! Бежим!
– Курц, Митяй! Прикрываете отход! – командует Винт. – Седой, рвёте вместе с Хлыщом первые. Тень за вами. Я замыкающий. Ты, – палец утыкается в выродка, – сам за себя. Или бежишь как все или сдохнешь!
Винт разворачивается. Чистильщики высыпают из КПП на улицу. Стреляют на ходу. Разведчик и пулемётчик бегут впереди. Учащённое дыхание людей разносится в морозном воздухе. Дорога, заляпанная грязью, разматывается бесконечной лентой. Слева мельтешит забор, справа деревья. Поворот. Прямо. Чистильщики, подстёгиваемые частой автоматной стрельбой и псовым воем, несутся, что есть сил.
– Вот оно! – Хлыщ, задыхаясь, указывает на высокое дерево с раскидистыми ветвями, растущее прямо напротив забора. – Как по лестнице заберёмся!
– Ты первый! – Седой, подбежав к стволу, опускается на одно колено и, обхватив дерево руками, наклоняет голову.
Хлыщ, встав чистильщику на плечи, прыгает и хватается руками за ветку. Отталкиваясь ногами, он карабкается вверх.
– Руку давай! – разведчик смотрит на Седого.
– Нет! – режет чистильщик. – Ребят прикрывай! По мне они быстрее заберутся.
На дороге показывается Сухов. На секунду остановившись, Сергей, поняв, что задумал Седой, с разбегу забирается на дерево.
– Держу! – Хлыщ тянет Сухова за лямку разгрузки. – Лезь выше и вали тварей, как только покажутся!
Сергей, пристроившись в развилке между двух ветвей, целится, ожидая, когда из-за поворота покажутся чистильщики или псы. Сердце стучит как метроном, отсчитывая секунды.
Бум. Бум. Бум.
Руки уже не дрожат. Сергей понимает, что чем быстрее он сможет стрелять, тем больше шансов у ребят выжить. Сухов старается не думать о чертовщине, творящейся в части. Разум должен быть чист, хотя сложно выбросить из головы тех тварей, что спустились с неба. В этот момент на дороге показываются Винт, Митяй и Курц. Вслед за ними бежит выродок.
Чистильщики попеременно останавливаются и стреляют, паля по кустам, деревьям, дороге. Слышится вой. Мелькают серые тени. Собаки прут напролом. Падают. На место убитых псов становятся другие. Задние ряды напирают на передние. Сухову кажется, что собаки запрудили всю дорогу. Парень мотает головой. Хочется протереть глаза, чтобы убедиться, что это не сон и не ночной кошмар. Руки делают привычную работу. Палец ложится на спусковой крючок. Выстрел. Толчок приклада в плечо. Один из псов падает. Сергей, глядя на него в снайперский прицел, готов поклясться, что собака, упав, словно раздвоилась и двойник ринулся вперёд.
Звуки выстрелов всё ближе. Уже слышно отрывистое дыхание чистильщиков. Первым к дереву подбегает Митяй. Вскочив на спину Седого, чистильщик прыгает вверх. Хватается за ветку и с проворностью кошки оказывается рядом с Суховым. Вторым залезает Курц. Перекинувшись злыми взглядами, ребята продолжают вести огонь, не давая псам приблизиться к дереву. От грохота выстрелов закладывает уши. Чистильщики не слышат, что точно орёт Винт. Доносятся лишь слова:
– Мать!.. Твою!.. Бля!.. Суки!..
Винт методично всаживает пулю за пулей в оскаленные морды, пока не раздаётся щелчок. Перестав давить на спуск, чистильщик закидывает автомат за спину и, вытащив из кобуры пистолет, орёт Седому:
– Живо наверх!
– Ты первый!
Седой хлопает себя по спине.
– Лезь! Чего тормозишь?!
Винт карабкается на спину чистильщика. Седой резко поднимается, а Винт, встав на плечи бойца, хватается рукой за ветку. Его тащит наверх Хлыщ. Остальные стреляют в приближающихся собак.
– Седой! – кричит разведчик, опуская вниз ремень, конец которого намотан на кулак. – Давай!
Ухнув, чистильщик хватает пряжку ремня и, точно скалолаз, отталкиваясь ногами от ствола, пытается взобраться наверх. В этот момент налетает стая. Псы рычат, хватают чистильщика за ноги. Тянут его вниз. Слышится треск ОЗК, который перекрывает мат Седого.
– Бля! Держи его! – ветка под весом Хлыща и Седого угрожающе трещит. – Не отпускай!
Винт и Курц пытаются удержать выскальзывающий из рук Хлыща ремень. Митяй и Сухов палят вниз, стараясь не попасть в Седого и завалить как можно больше псов. Седой попадает пяткой в нос треплющего его пса. Собака визжит, разжимает челюсти. Остальные псы, не обращая внимания на выстрелы, норовят вцепиться в ноги Седого. Рычат. Прыгают. Рвут ткань. По разорванной бахиле стекает кровь. Капает на асфальт. Чистильщики изо всех сил тянут Седого вверх. Наконец им это удаётся.
– А… чтоб тебя! – орёт Седой, держась за протянутую руку Хлыща. – Почти достали, суки!
Чистильщики забираются выше.
– Уходим! – командует Винт.
– Я перетяну пока! – Хлыщ захлёстывает ременную петлю выше колена Седого.
– Почему ты повёл нас туда?! – Седой шипит от боли.
– Так там же склады! – выпаливает Хлыщ.
– Заткнитесь оба! – Митяй смотрит вниз, на сидящую вокруг дерева стаю. – Теперь куда?
– Туда! – разведчик машет рукой, указывая на поле, виднеющееся за забором. – Нам туда.
– А псы не пойдут за нами? – спрашивает Курц, вцепившись в ветку дерева.
– Вроде, дырок в заборе нет, – неуверенно тянет Хлыщ.
– Так, стратеги! – рявкает Винт. – Уходим. По одному, а то ветка обломится. Седой, доползти сможешь? Мы тебя тогда внизу поймаем.
– Куда я денусь, – ворчит чистильщик, – рано от меня ещё избавляться.
– Почему они не лают? – неожиданно вставляет Курц, глядя на тихо сидящих внизу псов. – Так собаки себя не ведут. Словно ждут чего-то.
– Слезь и спроси! – усмехается Митяй. – А мы поглядим.
– Да пошёл ты! – цедит Курц. – Умник!
– А где выродок? – неожиданно спрашивает молчавший Сухов. – Он же вроде бежал со всеми, я его видел.
– Опа! – удивляется Винт. – Схарчили что ли? Заметил кто чего?
Чистильщики переглядываются.
– Да вроде как бежал, – начинает Митяй, – и вроде пропал. Хрен его знает, в этой кутерьме не разберешь.
– Да и чёрт с ним! – злится Седой. – Будем ещё гадать. Сдох и ладно!
Винт кивает.
– Тень, ты как самый дохлый, лезешь первый. Мы за тобой. Справишься там?
– Угу, – Сухов осторожно ступает на толстую ветку, уходящую за забор, – главное, чтобы прыгнуть куда было, а то ноги поломаю.
– А ты побзди! – смеётся Митяй. – Тебе поможет!
Сергей испепеляет взглядом парня.
– Сам, говно, не упади, а то вони потом не оберёшься!
Сухов, не дожидаясь ответа Митяя, держась руками за ветки, продвигается вперёд, стараясь не думать о псах, сидящих метрах в пяти снизу и внимательно наблюдающих за каждым его движением.
«Вот ведь твари какие, – думает Сергей, – точно ждут, что я оступлюсь. А вот хер вам!»
Сухов всё увереннее перебирает руками и ногами, пока не пересекает, как границу, линию забора с натянутой поверх бетонных секций колючей проволокой. Ветка заметно прогибается, раскачивается, чуть потрескивает у основания ствола. Вытянув голову, Сергей внимательно выбирает место куда прыгать. Увидев затянутую льдом лужицу, Сухов, не давая себе времени на раздумья, разжимает пальцы, стараясь перед тем, как прыгнуть, присесть, чтобы уменьшить высоту падения.
Перед глазами мелькает «егоза». Треск ломающегося льда. Удар ногами о твёрдую землю. Сухов задыхается от страшной боли, чувствуя словно от пяток до самого позвоночника полыхнуло обжигающее пламя. Парень валится в грязь. Перекатывается, стараясь не повредить винтовку. Пытается встать и матерится, схватившись за колено.
– Жив? – доносится сверху.
– Да! – Сергей пытается придать голосу твёрдость. – Только всё равно высоко! Осторожнее там!
– Хлыщ, теперь ты! – приказывает Винт. – Сухов, харе валяться! Периметр паси.
Сергей с трудом встаёт и, прихрамывая, отходит от забора. Вскинув винтовку, он приникает к прицелу. Сухов видит, как из хмари, метрах в пятистах впереди, вырисовываются контуры трёх прямоугольных серых зданий. Вокруг них на сколько хватает глаз простираются поля, утыканные антеннами, среди которых выделяется высоченная металлическая конструкция, напоминающая опору ЛЭП.
«Так, – размышляет Сухов, наблюдая за территорией, – значит впереди ЦРП. Место открытое, так просто не подкрасться. Главное успеть добежать до строений, и чтобы там никого».
Шум падения и отборный мат отвлекают Сергея. Повернув голову, он смотрит на Хлыща. Разведчик, шипя от боли, держится за спину.
– Мать твою! – орёт Хлыщ. – Прострелило! Только вроде поясницу вытянул и вот, на тебе!
– Тебе повисеть надо, – советует Сухов.
– Ага, – морщится разведчик, – главное, чтобы на веревке не повиснуть.
– Эй, там, внизу! – кричит Винт. – Завязывай трепаться! Курца ловите!
Парень валится с ветки как мешок с картошкой. Автомат в одну сторону, Курц в другую. Едва не зацепив колючую проволоку, парень падает прямо напротив забора.
Шмяк!
Курц охает и на удивление быстро вскакивает, спеша достать «семьдесят четвёрку» из грязи.
– Живой? – спрашивает Хлыщ.
– Угу, – мычит Курц, – пронесло.
– Тогда левую сторону держи, – разведчик вертит головой по сторонам, – собак вроде нет.
Сухов и Курц вздрагивают, только представив, что в любую секунду из-за поворота может вылететь стая, а патронов почти не осталось.
– Разойдись!
Митяй прыгает и уверенно приземляется. Сделав по инерции кувырок вперёд, чистильщик быстро приставляет приклад «ублюдка» к плечу. Следом прыгает Винт. Командир приземляется, мягко спружинив ногами. Распрямившись, Винт задирает голову.
– Давай! – чистильщик машет рукой Седому. – Мы тебя поймаем! Только сначала РПК кинь. – Седой бросает за забор пулемёт, который падает плашмя в жижу. Винт смотрит на Митяя, Курца и Тень. – Так, становимся друг напротив друга. Митяй со мной, Курц с Суховым. Руки сгибаем в локтях, под прямым углом. За руки не берёмся! – предупреждает Винт, заметив, что Курц и Тень сцепили пальцы в замок. – Сломаете на хер! Представьте, что штангу на бицу держите! Седой, давай!
Ветка под чистильщиком заметно прогибается, трещит, раскачивается. Собаки смотрят, как человек, медленно перебирая руками за верхнюю ветку, продвигается вперёд. Пройдя над забором, Седой останавливается, смотрит вниз.
– На счёт три! – говорит Винт. – Готовы? Напряглись? – чистильщик смотрит на ребят.
– Угу, – кивают они.
– Тогда раз! Два… – Винт не успевает договорить, как раздаётся громкий треск, ветвь обламывается у основания и Седой, ухнув, летит вниз.
Чистильщик падает в подставленные руки. Слышится: «Ёптить!», – Седой сбивает бойцов, и группа валится на землю.
– Все живы? – спрашивает Винт.
– До вроде все, – отвечает Митяй, ощупывает сквозь ОЗК бицепсы, – хорошо не порвал. Ну ты и кабан, Седой! Жрать меньше надо!
– У сопливых забыл спросить! – чистильщик кряхтя поднимается, стараясь не наступать на кровоточащую ногу. – Бегать не смогу, но дойти смогу.
– Оружие у всех цело? – Винт протягивает РПК Седому.
– Порядок! – отзываются чистильщики. – Что ему будет.
– Тогда, шобла, двигаем, как ты сказал… до ЦРП? – Винт смотрит на Хлыща. – Типа, там всё есть? Переждём и перекантуемся?
– Ну… да, – тянет разведчик.
– Молись, чтобы так и было! – цедит Винт. – А то с нашим БК, только матом отбиваться можно или камнями и палками.
Чистильщики вяло улыбаются. Отряд, вытянувшись в цепь, медленно продвигается вперёд, а им вслед, глядя сквозь в щель в заборе, улыбаясь и поглаживая по загривку здоровенного пса, смотрит выродок…

* * *

«Нас словно загоняют куда надо, – Сухов, как обычно следуя за Хлыщом, озирается по сторонам, – к гадалке не ходи, собаки отстали не просто так, как и те твари тоже. Что же это за место, если даже они сюда носа не суют?»
Вопрос почти слетает с языка, но Сергей заставляет себя молчать, внимательно наблюдая за обстановкой. Сухов, сам не зная почему, молится, чтобы отряд успел дойти до зданий ЦРП прежде, чем скроется багровый солнечный диск, цепляющий верхушки деревьев, оставшихся позади.
Чистильщики идут по едва заметной грунтовой дороге, видимо протопанной до Удара тысячами ног и изъезженной сотнями машин. Теперь раны, нанесённые земле, затягиваются, а матушка-природа медленно, но верно отвоёвывает своё, пожирая щебень, сквозь который прорастают кусты. Справа и слева от дороги высятся длинные стебли пожухлой травы. Трава как трава, но только на первый взгляд. Сергей не сразу понял, что заставило его насторожиться, пока не рассмотрел, что некоторые стебли закручены как пружины и отличаются цветом от остальных, чем-то напоминая пятнистую раскраску некоторых насекомых.
Сухов оглядывается. Метрах в пятидесяти высятся иглы антенн – бетонные столбы с нанесёнными краской красными полосками и опутанные, как паутиной, проводами растяжек. На первый взгляд кажется, что они разбросаны по полю хаотично, но если приглядеться, то становится понятно, что в их размещении прослеживается цель – определённый порядок, продиктованный человеческим разумом.
«Один, два, три, четыре… – считает Сергей про себя, – восемь, девять, десять…»
Досчитав до пятнадцати, Сухов сбивается со счёта. Глядя на траву и редкие чёрные проплешины – места, где травы нет, словно она выгорела, парень вспоминает разговоры в Убежище о вреде электромагнитного излучения и его негативном влиянии на человека.
«Так и электричества давно нет, – думает Сергей, – вроде и излучать нечему. Так почему местами трава не растёт?»
Сухов смотрит на Винта. Затем переводит взгляд на остальных. Седой, сильно прихрамывая, идёт четвёртым. За ним, постоянно озираясь и что-то шепча себе под нос, Курц, замыкающий – Митяй.
«Курц дёрганый, нервный какой-то стал, – размышляет Сергей, вспоминая, каким обычно выдержанным и молчаливым всегда был Роман, – совсем на себя не похож. Да все мы как на иголках».
Парень, еле переставляя ноги, чувствует, как необъяснимый страх снова проникает в сердце. Точно отряд, миновав забор, пересёк невидимую границу – мёртвых и живых. Причём живые, пусть и псы, остались позади.
– Эй, Тень! Псс… – тихий окрик Винта заставляет Сухова снова обернуться. – Спроси у грёбаного Сусанина, долго нам ещё идти, и что там с фоном? Пищалка-то у него только!
Сергей кивает. Ускорив шаг, он догоняет Хлыща. Окликает его. Разведчик оборачивается.
– Чего тебе? – неожиданно грубо кидает Хлыщ.
– Винт спрашивает, – Сухов пытается придать голосу твёрдость, – скоро придём?
– Антенну видишь, – разведчик указывает на высоченную металлическую конструкцию, стоящую метрах в пятистах впереди, – ориентир. За ней первая площадка, потом вторая, перед ней здания центра радиоперехвата. Так и передай Винту.
Не дожидаясь ответа Сергея, разведчик быстрым шагом идёт по дороге. Сухов возвращается к командиру.
– Он сказал, – Тень старается не смотреть в глаза Винту, – доходим до вышки, и мы на месте.
– Ну-ну, – Винт качает головой, – хотелось бы верить. Двигай за ним и глаз с него не спускай, чёт темнит он.
Сергей кивает. Поворачивается и ускоряется, стараясь идти метрах в десяти от Хлыща. Остальные чистильщики, кроме еле плетущегося Седого, переходят на быстрый шаг, в сотый раз мысленно прокляв день, когда они зашли в часть. Бойцы стараются не думать о моменте, когда сядет солнце и в «Гудке» воцарится ночь…

* * *

Быстрее! Быстрее! Ещё быстрее!
Страх подгоняет лучше всякого «турбо».
– Не тормози! – торопит Винт ковыляющего позади всех Седого. – На точке тебя перевяжем, обезболим и отдохнёшь!
Лучи налобных фонарей черкают по дороге, пока не исчезают во тьме, которая наступила так резко, словно кто-то вырубил свет.
Хриплое дыхание разносится в морозном воздухе. Бойцы движутся к сереющим зданиям, то и дело оборачиваясь, словно за ними снова гонится стая. В свете фонарей мелькают опоры антенн. Чем ближе ЦРП, тем больше их становится. Дойдя до развилки, чистильщики поворачивают направо. Едва поспевая за Хлыщом, бойцы закатываются на площадку, огороженную секционным бетонным забором. Зелёные и серые панели. Кажется, что тот, кто выбрал такой цвет, сделал это в насмешку. Задрав головы, чистильщики смотрят на нависающую над ними громаду угловатого четырёхэтажного кирпичного здания с плоской крышей. Рядом с ним стоит вытянутая приземистая «коробка» с четырёхскатной кровлей. За зданиями возвышается антенна, чья верхушка, утыканная «тарелками» локаторов, теряется во мраке.
– Нам туда, – Хлыщ кивает на распахнутую стальную дверь. – Как зайдём, проходим через «вертушку», затем дальше. Подскажу на месте, что как.
– Странно, что она открыта, – морщится от боли Седой, – вот, где выродок пригодился бы, запустили бы его сначала. Тварь долбаная, смылся, наверное.
– Или псы схарчили, – добавляет Винт, – чё сейчас-то балаболить! Идти надо и всё!
– Вот Хлыщ пусть и заходит, а мы посмотрим, – Седой крутит пистолет в руках, – я с этой пукалкой как голый. Проще палкой отбиваться.
– Ага, – лыбится Винт, – в следующий раз я тебе биту подгоню.
– Да пошёл ты! – Седой окидывает взглядом Митяя, Курца и Сухова. – А вы чего вылупились?! Давно не получали?
Ребята молчат. Только крепче сжимают оружие, точно боясь, что чистильщик отберёт его. Напряжение нарастает. Воздух буквально искрит от ненависти, сдобренной изрядной порцией страха. Молчание нарушает Хлыщ.
– Я пошел, если всё по тихой, вернусь и скажу вам.
– Погодь! – Винт оглядывается по сторонам. – Митяй! Держишь правый фланг. Курц, следишь за дверью! Тень, левый угол! Я пасу тылы. Хлыщ, чинишь Седого и только потом ныряешь в комплекс! Мне нужны все бойцы, а он еле ходит!
– Какого… лешего!.. – злится разведчик, затем машет рукой и достаёт из нарукавного кармана аптечку. – Ногу показывай! – приказывает Хлыщ Седому.
Чистильщик, сопя, нагибается и быстро режет ножом ткань ОЗК на лодыжке. Хлыщ, подсвечивая себе фонарём, осматривает рану. Затем пробормотав что-то вроде: «Соплей-то развели! И стоило только из-за этого возиться», – расстёгивает молнию на аптечке, достаёт из неё небольшой флакончик с надписью «йод», марлевые тампоны, бинт и начинает быстро обрабатывать ногу Седого.
– Надеюсь, что они не бешеные, – шипит чистильщик.
– Ты сам кого хочешь заразишь! – отшучивается Хлыщ. – Скажи спасибо, что псы сухожилие не задели. Готово! – разведчик, закончив перевязывать рану, втыкает шприц-тюбик в лодыжку бойца. – Минут через десять бегать сможешь, – Хлыщ, выдавив промедол, снимает ременную петлю с ноги Седого и заматывает изолентой разрез на бахиле ОЗК.
– Хорошо, сука, пошла, – лыбится Седой, – отпускает.
– Так, сестра милосердия, – торопит разведчика Винт, – всё уже?
– Угу, – бурчит Хлыщ, – сам же просил.
– Тогда вали быстрее! – злится командир. – А то мы здесь как банные листы к жопе прилипли!
Разведчик порывается что-то ответить, но передумывает. Затем, глубоко вдохнув, делает шаг вперёд, направляясь к комплексу. Дверь жалобно поскрипывает на ветру, словно плачет, поминая кого-то. Хлыщ, осторожно, держа СКС наготове, подходит к проёму. Замирает, чувствуя на себе взгляды чистильщиков, светит фонариком, и затем быстро заходит внутрь, словно канув в омут…

* * *

Минуты кажутся часами. Чистильщики всматриваются в дверной проём, стараясь уловить отблески света от налобного фонаря разведчика. Ни шороха, ни звука. Ветер и тот затих. Нервы натягиваются как струны. Винт уже теряет терпение и открывает рот, чтобы приказать входить в комплекс, как оттуда выбегает Хлыщ.
– Быстрее! – разведчик машет рукой, показывая куда-то позади себя. – Это надо видеть!
– Да говори уже! – не выдерживает Седой.
– А!..
Хлыщ, не дождавшись товарищей, снова забегает в здание. Чистильщики, держа оружие наготове, быстрым шагом следуют за ним. Заходят внутрь комплекса. Попадают в неширокий коридор. Осматриваются. Лучи фонарей шарят в пространстве. Бойцы видят, что слева от них находится комната дежурного по КПП – обычная «стекляшка», забранная частой решеткой, с оконцем, снабженным откидной дверцей, через которую обычно передают документы. Справа «вертушка» – турникет с тремя планками.
– Ты смотри, «антипанику» дёрнули, – кивает Седой светя фонарём на опущенные «рога» турникета, – значит, думали, что народ ломанётся, только… – чистильщик делает два шага вперёд и заглядывает в «стекляшку», – опа! Что за хрень?! Ребята, смотрите!
Седой вытягивает руку, указывая на сгнивший труп, в истлевшей военной форме, из глазницы которого, как древко копья, торчит обломанный черенок от швабры.
Чистильщики подходят к Седому. Заглядывают в комнату. Лучи фонарей выхватывают из тьмы лик мертвеца, обтянутый серым пергаментом кожи. Судя по искажённой гримасе и широко раскрытому рту, человек умер в страшных муках.
Бойцов одолевает странное чувство, словно дохляк тоже пялится на них. Всем становится жутко. Лучи скользят по трупу. Судя по положению тела, дежурный сидел на стуле, когда кто-то, как в амбразуру, вогнал черенок в окошко и, пробив солдату глаз и череп, пригвоздил его к стене.
Кровь брызнула и застыла на штукатурке грязно-бурым пятном. Чистильщикам кажется, что вонь от сгнившей плоти до сих пор висит в воздухе. Наверное, то же самое испытывают люди, впервые попав в морг. К этому нельзя привыкнуть, даже если ты видел десятки смертей. Стоит только нарушить покой мертвецов, как где-то в глубине души зарождается страх, что ты станешь следующим…
– А здесь что-то тащили, – Винт присаживается на корточки, смотрит на размазанную по полу грязь, перемешанную с застывшей бурой кровью, – похоже, что тело. Что за фигня, ребята? – командир поднимается.
– Вас ещё долго ждать? – от внезапного окрика Хлыща чистильщики вздрагивают. Поворачивают головы. – Ну? Сюда! – разведчик, махнув рукой, исчезает за поворотом коридора.
«Чёт Хлыщ совсем поплыл, – думает Винт, – дёрганый он какой-то».
Командир поворачивает голову.
– Седой, Митяй, остаётесь здесь, пасёте тылы. Если что, валите всё, что шевелится снаружи. Стрелять без предупреждения. Курц, Тень за мной. Живо!
Чистильщики, стараясь поскорее пройти «стекляшку», спешат за Винтом. Чем дальше они идут, тем нервознее становятся, догадываясь, что за ад воцарился в части в день Удара. Лучи прыгают по изрешечённым пулями стенам ЦРП. В тусклом свете видны закопчённые дымом от пожара надписи «Служу Российской Федерации» и «Документация дежурного по части». Под ногами хрустит битая плитка и стекло. Мебель, стоящая в коридоре, сломана. Большая часть окон разбита. Решётки погнуты, словно в них били изнутри, пытаясь выбраться наружу. Пол заляпан бурыми пятнами застывшей крови.
Бойцы идут осторожно, с опаской глядя на распахнутые двери, словно сейчас из них выскочит… Ход невесёлых мыслей прерывает свет фонаря Хлыща, бьющий в глаза.
– Эй, мудила! Ты так и будешь бегать туда-сюда? – Винт зло смотрит на Хлыща.
– А чего вы тормозите? – огрызается разведчик. – Крадётесь точно бабы на сносях. Здесь нет никого, только дохляки и мы шаримся.
– Показывай уже! Задолбал!
Хлыщ нервно смеётся.
– Пришли. Заходим и наслаждаемся.
Чистильщики проходят метров десять вперёд. Видят сорванные с петель двустворчатые двери, по обе стороны от которых валяются сваленные в кучу столы, стулья и несколько стеллажей со шкафами.
– Едрить! – восклицает Курц. – Они что, здесь баррикады строили?
– Похоже на то, – цедит Винт.
– Интересно от кого? – задаёт вопрос, оставшийся без ответа, Сухов.
Чистильщики входят через дверной проём, над которым висит табличка «Столовая». Лучи хаотично мечутся по стенам перепрыгивают с пола на потолок.
– Оху…ть! – выпаливает Винт, видя, что помещение завалено телами.
Судя по тому, что трупы сгнили до стадии костяков, сюда их кто-то притащил в день Удара. Изуродованное тела в армейской униформе, рядом с которыми валяются разбитые тарелки, стаканы, кухонные ножи и несколько искорёженных автоматов. У большинства трупов размозжены черепа, словно по ним били прикладами. У некоторых отрублены конечности. Бойня. Именно это слово возникает в голове чистильщиков.
– От… куда… – шепчет дрожащим голосом Курц, – их здесь столько?
– Мне почём знать?! – злится Винт. – Хлыщ! – судя по интонации, командир потерял терпение. – Ты так и будешь хернёй страдать или объяснишь нам, что здесь творится?!
– Иди сюда! – резко отвечает разведчик. – Иди и смотри, во что мы по приказу Бати вляпались!
Кажется, что Хлыщ вот-вот сорвётся на визг. Винт делает несколько шагов вперёд. Обходит разломанную мебель, тела, подходит к разведчику. Хлыщ стоит в углу. Разведчик, светя фонарём, вглядывается в труп в ОЗК, из груди которого торчит всаженный по рукоятку нож.
– Узнаёшь? – спрашивает Хлыщ.
– Кого? Его? – отвечает Винт, вытягивая руку. – Он же потёк уже! – чистильщик, стараясь не наступить на вязкую бурую жижу, разлившуюся из разорванного защитного костюма убитого, вглядывается в маску противогаза с панорамным стеклом, пытаясь различить обезображенные черты лица раздувшегося и почерневшего трупа. – Хотя… Да! Такой ведь только у Фирса был!
– Да не, – разведчик ухмыляется, – то, что это Фирс, и ежу понятно, ты на нож посмотри!
Винт наклоняется, стараясь не думать о том, что ему кажется, как трупный смрад проникает даже сквозь противогаз и ОЗК. Взгляд скользит по деревянной рукояти с навершием, вырезанным в виде головы волка.
– Да это же нож Татарина! – восклицает Винт. – Значит…
– «Квадраты» дошли досюда, – перебивает командира Хлыщ, – и Фирса замочил свой!
– Тогда, где остальные? – разведчик оглядывается по сторонам. – Здесь только вояки. За эти годы уже разложились, а Фирс свежак и его кто-то сюда притащил.
– Татарин? – удивляется Хлыщ.
– Не знаю, – Винт пожимает плечами, – идём отсюда, надо весь комплекс проверить, может Лося найдём.
– Думаешь, он жив? – Хлыщ озирается по сторонам.
– Хрен его знает, – Винт, заметив, что к ним подходят Тень и Курц, поворачивает голову.
– Чтоб меня! – Курц отшатывается при виде раздувшегося трупа. – «Квадраты»?
– Да, – отвечает Винт, – это Фирс.
Курц чувствует, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Парень старается не смотреть на труп. В этот момент Хлыщ, подсвечивая себе фонарём, делает шаг вперёд и резко выдёргивает нож из груди Фирса. Неожиданно из глубины ОЗК раздаётся клокотание. Чистильщики замирают, во все глаза глядя на труп. Слышится протяжный стон, от которого кровь стынет в жилах. Ткань ОЗК раздувается, и Фирс начинает шевелиться.
– Ааа!.. – орёт Курц. – Сдохни тварь!
Парень нажимает на спусковой крючок, паля из автомата по Фирсу. Пули смачно шлёпают, пробивая тело насквозь, и впиваются в пол.
– Прекратить огонь! – орёт Винт. Командир отвешивает оплеуху Курцу. – Ты, придурок! Это трупные газы!
Курц прекращает пальбу. Мотает головой из стороны в сторону. Видя, как под телом растекается вязкая жижа, парень внезапно сбрасывает капюшон ОЗК, сдёргивает противогаз и согнувшись пополам с хрипом обильно блюёт на пол.
– Надел его живо! – кричит Винт. – Дозу хватанёшь!
Курц поднимает глаза вверх. Обводит безумным взглядом бойцов. Утерев губы, он выдавливает:
– По фиг! Я хочу убраться отсюда. Вы слышите меня! Мотаем! – парень срывается на визг.
Винт бьёт Курца ладонью наотмашь по щеке. Раз. Другой. Третий.
– Я сказал, – чеканит слова Винт, – надевай противогаз! Ты понял меня, а то…
Винт не успевает договорить, как на входе в ЦРП грохает выстрел. Затем ещё и ещё. Снаружи слышатся завывания. Чистильщики, не сговариваясь, бросаются к выходу. Курц на бегу напяливает противогаз. Бойцы выкатываются к «стекляшке». В темноте дверного проёма сверкают вспышки выстрелов. Слышится мат. Митяй и Седой палят в кого-то снаружи. В кого, не разглядеть. С улицы сквозь свист ветра слышится странное клекотание, похожее на птичий гомон. В сумраке виднеются тени, которые передвигаются так быстро, что невозможно разобрать, что это такое. Чистильщики на бегу открывают огонь, паля из всех стволов.
– Что это? – орёт Винт.
– Хрен его знает! – Митяй старается прицелиться в нечто, мелькающее метрах в двадцати от комплекса. Один за другим хлопают выстрелы.
– Вали их!
– Да кого?!
– Тварей!
– Каких?
– Всех что есть!
– Дверь закрывайте! – кричит Хлыщ.
Внезапно из тьмы прилетает обрезок водопроводной трубы.
– Ааа!.. – вопит Курц, выронив автомат и хватаясь за пробитое насквозь плечо.
Парень падает на спину. Корчится. Чистильщики при виде крови, точно избавившись от наваждения, наваливаются на дверь и захлопывают её. Щёлкает засов. В ту же секунду в полотно снаружи кто-то со всей дури чем-то ударяет. Слышится металлический звон и снова характерное птичье клекотание.
– Мать твою! – Митяй отлетает от двери. – Что там?
Чистильщики водят стволами по двери. Удар следует за ударом.
– Хорошо, что металлическая, – шепчет Седой, – не сломают, – и сразу добавляет: – наверное…
– Хлыщ, – Винт смотрит на разведчика, – берёшь Тень, хватаете Курца и тащите его отсюда в ближайшую комнату. Потом живо ко мне!
– Надо окна проверить! – добавляет Седой.
– Точняк! – Винт переводит взгляд на Митяя. – Вот вы этим и займитесь.
Седой и Митяй исчезают во тьме коридора. Тень и Хлыщ, схватив за лямки разгрузки, волочат по полу вопящего от боли Курца в ближайшее помещение. Через минуту Хлыщ возвращается к Винту.
– Ну?
– Плох он, и… – разведчик вздрагивает от размеренных ударов в дверь, – помочь толком здесь не сможем. Я промедол ему заколол. Надо трубу вытащить и уходить отсюда.
– Как? – вяло спрашивает Винт. – Мы даже не знаем, что там снаружи.
– А я говорил! – язвит Хлыщ. – Не послушал ты меня!
– Иди ты! – взрывается чистильщик. – У нас был приказ.
– А теперь с нами происходит то же, что и с отрядом Фирса! – орёт Хлыщ.
К чистильщикам прибегает Сухов.
– Я всё проверил в комнате, – тараторит Сергей, – решётки крепкие, так просто не сорвать, тем более там высоко, им придётся на что-то вставать.
– Кому им? – удивляется Винт.
– Тем, кто снаружи, – добавляет Сухов.
– Нет, ты сказал это так, будто это – люди, – Винт внимательно смотрит в глаза Сергея, – ты что-то знаешь?
– Откуда? – опешив отвечает парень. – Так, просто пришло в голову.
– Тише! – Хлыщ поднимает руку. – Слышите? Уходят!
Чистильщики прислушиваются к звукам снаружи и улавливают, как странное клекотание удаляется. Удары в дверь тоже прекращаются.
– Хрень какая-то, – тихо говорит Хлыщ, – куда они пошли?
В этот момент слышится топот ног. В коридоре показываются Митяй и прихрамывающий Седой.
– Чисто! – выкрикивает Митяй.
– Не ори! Тсс! – Винт прикладывает палец к маске противогаза. – Шепотом.
– Мы всё осмотрели на первом этаже, вроде все решётки на месте, – добавляет Седой, – и ещё, вот, – чистильщик вытягивает руку, разжимает пальцы. Все видят, что на ладони, на перчатке, лежит рация.
– Где нашёл? – Винт берёт передатчик.
– Там, – Седой неопределённо машет назад, – валялась в коридоре. Митяй заметил.
– Это рация Фирса, – Винт крутит в руках ребристый корпус, – судя по индикатору, аккумуляторы ещё не сдохли.
– Хочешь воспользоваться? – спрашивает Хлыщ.
– Да, – Винт включает рацию. Экран и клавиатура подсвечиваются зелёным цветом, а приятный женский голос по-английски сообщает «Power on». Нажав кнопку передачи, чистильщик, мысленно сосчитав про себя до двух, говорит: – Лось. Это Винт. Приём!
Винт опускает тангенту. Из динамика радиостанции доносится хаотичный шум помех, царящих в радиоэфире. Винт снова нажимает кнопку передачи.
– Лось! Вызывает Винт. Мы в «Гудке». Ответь!
Тщетно. Из динамика всё так же раздаются только шумы.
– Отставь, – Седой обречённо машет рукой, – сдох он уже. Только глухой нашей пальбы не услышал бы.
Винт мотает головой.
– Надо пробовать, вдруг сработает, – чистильщик смотрит на Сухова. – Тень, он твой друган, ты и займёшься этим, – чистильщик передаёт рацию Сухову, – будешь сидеть здесь, следить за дверью и вызывать его три раза через каждые десять минут, потом перерыв на полчаса и всё по новой. Остальные, – Винт обводит взглядом чистильщиков, – Хлыщ, осматриваешь Курца, потом возвращаешься сюда к Сухову. Глядеть в оба! Седой, Митяй, вы за мной! Осматриваем все помещения. Ищем оружие, патроны, всё что может пригодиться, чтобы продержаться до утра, а потом будем прорываться за периметр.
– Мы здесь как кролики, запертые в норе, – Седой поглаживает ствол пулемёта, – добегались.
– Ныть завязывай! – Винт перехватывает автомат. – Без тебя тошно! Пошли!
Троица исчезает в темноте, которую разрывает свет фонариков.
– Ты смотри, не вздумай уходить куда, – Хлыщ кладёт руку на плечо Сухова, – я скоро вернусь.
– Место, точно не для прогулок, – вяло шутит Сергей.
– И не для живых, – почему-то добавляет Хлыщ.
Резко развернувшись разведчик идёт по коридору. Сухов провожает его взглядом, пока звук шагов не исчезает вдали…

Глава 13
Страх

ЦРП. 30 минут спустя 

Косой ливень барабанит в дверь, возле которой на стуле, вытащенном из ближайшей к «стекляшке» комнате, сидит Сухов. В десятый раз проверив винтовку, Сергей снова вызывает Лося.
– Лось. Приём! Это Тень. Мы в ЦРП. Как слышно. Ответь!
Тишина.
Сухов матерится про себя и убирает рацию в нарукавный карман. Сергей прислушивается к звукам извне. Сквозь шум дождя ничего не разобрать.
«Знатно молотит, – думает Сухов, – давно так не поливало. Теперь всё развезёт окончательно. Одна грязища. Уходить тяжело будет, – Сергей ухмыляется, – уходить. Нам бы отсюда выйти».
За окном сверкает так, что на мгновение становится светло как днём. Вскоре раздаётся удар грома, от которого трясутся стены. Сухов невольно пригибается. Поднимает глаза, всерьёз опасаясь, что могут рухнуть перекрытия.
«Чёрт, где же ребята? И Хлыщ обещал быстро вернуться, а самого нет, – Сергей оборачивается, вглядываясь в темноту. Парню кажется, что из мрака тоже кто-то пялится на него. Сухов щелкает включателем налобного фонаря. Тусклый луч окрашивает стены и пол коридора мертвенным сиянием. – Нет там никого, – мысленно успокаивает себя Сергей, чувствуя, как страх заставляет сердце учащённо биться. – Что же тут произошло?»
Перед глазами парня возникают лица из отряда Фирса. Пых, Макс, Лось, Татарин, Круглый, Ржа. «Квадратов» всегда посылали на самые трудные и опасные задания – выбить мародёров с «ферм», сходить на дальняки за припасами и оружием. Да мало ли где пригодится безбашенность, помноженная на умение обращаться с оружием. Сухов вспоминает присказку, которую любил повторять Фирс: «Чтобы выжить, надо сперва убить в себе страх».
«Похоже, в этот раз им это не помогло, – думает Сухов, вспоминая, что за жестокость «квадратов» за глаза часто называли «мясниками». – Эти кишки выпустят и глазом не моргнут, – Сергей помнит, как «квадраты» проводили с пристрастием допросы. Особенно любили их Ржа, прозванный так за куцые проплешины рыжих волос, которые он ни за что не хотел сбривать, и Круглый. Вот уж кого, по вечной, несмотря на скудный паёк, упитанности нельзя было подозревать в садизме. Только, если заглянуть в глаза кажущегося добряком Круглого, можно было увидеть пустоту, характерную для людей, привыкших пускать в ход тесак или топор с той же легкостью, с какой мы пользуемся ложкой и вилкой. Сухов старается прогнать видения из прошлого. – Надо сосредоточиться».
Сергей снова достаёт рацию, но не успевает нажать кнопку вызова, как его внимание привлекает шум бегущего человека.
Руки сами собой вскидывают винтовку. Сухов целится, мысленно прося бога, чтобы это оказался кто-то из своих. Слышится шумное дыхание и с криком: «Это я, – из сумрака вылетает Хлыщ.
– Едрить тебя! – кричит Сергей. – Чего ты носишься как угорелый?
– Мне показалось… – Хлыщ пытается отдышаться, – ты кричал, или вроде того.
– Да я тут сижу как мышь! – Сергей встаёт со стула. – Только дождь, да гром гремит изредка. Всё. Как там Курц?
– Да вроде… – Хлыщ не успевает договорить, как к «стекляшке» подходят тяжело нагруженные Винт, Седой и Митяй. Седой и Митяй тащат ящик, у Винта мешок.
– Принимай!
Чистильщики грохают ящик на пол.
– Чуть руки не оторвали! – Митяй растирает плечо, на котором висит необычный автомат, у которого магазин находится позади рукоятки, а под стволом закреплён гранатомёт. – А вы тут как всегда фигнёй страдали, да?
– Затухни, Митяй! – рявкает Винт. – Слышно чего-нибудь?
– Нет, – мотает головой Сухов, – тишина. «Гроза»? – решается Сергей, во все глаза рассматривая оружие Митяя, густо заляпанное бурыми пятнами.
– Она самая, – отвечает за Митяя Винт, – задрал с ней. Хочу, хочу. С бобрового трупака сняли. Прям спецназер настоящий. В бронике, панорамном противогазе, а вот не помогло. Бошку размозжили. Прямо через стекло молотком засадили. Ошмётки от мозгов на оружие висели.
– А я не брезгливый! – вворачивает Митяй. – Чего вещи пропадать, отмою, почищу, в оружейке Палыч подправит и будет шмалять как новый. Хорошо, что на «семёрке» работает, а так на него патроны хрен достанешь.
– Заглохни! – шикает на Митяя Винт. – У тебя чего? – командир смотрит на Хлыща.
– Да по тихой, – разведчик закидывает СКС за спину. – Я обколол Курца, залил его по самые гланды, он вырубился, и я смог выдернуть трубу. Перевязал. Кровь не идёт, но он очень плох. Идти не сможет. Надо что-то придумать будет.
– Тащить на себе? – взрывается Митяй. – Ты в своём уме?! Мы и шагу не пройдём с ним! Тут непонятно, что вообще снаружи происходит!
– Бросить его хочешь? – чеканит слова Хлыщ. – А если бы тебя ранили, то ты то же самое бы говорил?
– Да пошёл ты! – Митяй прислоняется к стене. – Учить меня ещё будет.
– Вы всё сказали? – Винт окидывает взглядом группу. – А теперь слушаете меня. Мы проверили корпус. Везде одни дохляки. Двери закрыты. Это место, – Винт старается подобрать слово, – как морг. Кладбище. Их притащили сюда и кинули в кучу. Кроме Фирса больше наших нет. Да, в дальней комнате трупы мародёров. Тоже почти свежак. И ещё, мы нашли оружие и патроны. Много патронов. Хватит на всех. Набиваем магазины. Берём с собой сколько можем унести, а утром одна двойка выходит из комплекса на разведку. Остальные прикрывают.
– А кто пойдёт? – спрашивает Седой. – Дураков нет. Или может быть… – язвит Седой, – кинем жребий?
– Я решу, кто пойдёт! – цедит Винт. – Это приказ! Всё, разбираем патроны и идём в комнату, где валяется Курц. Будем дежурить по двое. Остальные отдыхают. Парни, – командир заглядывает каждому в глаза, – мы очень устали. Надо хоть немного поспать. Потом снова закинемся «турбо» и…
Слова Винта тонут в фиолетовой вспышке молнии, за которой следует оглушительный раскат грома. Здание содрогается до самого фундамента.
– Опа! Точно из орудия бабахнули! – в голосе Митяя сквозит нервозность. – Жопное место мы выбрали для прогулки!
– Заткнись! – рявкает Винт.
В окнах снова полыхает. Ощущение, что смотришь на электросварку. На несколько секунд теряешь способность нормально видеть, а перед глазами плывут разноцветные круги. Раздаётся раскат грома, вслед за которым чистильщиков подкашивает приступ страшной головной боли.
Боль накатывает волнами. Пульсирует от малейшего движения, разливаясь по телу слабостью. Хочется лечь и не дышать. Забиться в угол. Сдохнуть.
Бойцы сгибаются в три погибели. Хрипят. Затем валятся на пол. Коридор заполняет отборный мат. Люди шипят от боли. На висках набухают вены. Кажется, ещё чуть-чуть, и голову разорвёт от внутричерепного давления.
Внезапно буря прекращается. Точно струи дождя обрубили. Снаружи воцаряется звенящая тишина, в которой отчётливо слышно, как уже здесь, внутри здания, прямо в коридоре, разносится странное клекотание. Винт, сделав над собой неимоверное усилие, поворачивает голову. Затуманенные глаза с трудом различают медленное движение. Кто-то идёт по коридору. Винт смотрит дальше и видит, что сгорбленная фигура, издающая непонятный звук, находится от него метрах в десяти.
Винт пытается сфокусироваться. Еле-еле поднимает голову, точно налитую свинцом. Свет фонаря скользит по полу, чиркает по стенам пока не замирает на… Курце.
Парень стоит без противогаза. Голова чуть опущена. Из угла рта тянется длинная нить слюны. Курц стоит, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, тупо глядя в одну точку. В правой руке, по которой струится кровь из пробитого плеча, зажата красная рукоять пожарного топора.
– Курц? – окликает парня Винт, медленно наводя на него ствол автомата. – Ты чего?
Курц не отвечает, только резко вздрагивает, видимо услышав человеческий голос. Поднимает голову. На Винта смотрят пустые остекленевшие глаза.
– Курц! – Винт старается говорить одновременно уверенно и тихо, почему-то подумав, что громкие звуки могут его раздражать. – Что с тобой?
Винт поднимается и замечает, что Курц, судя по движению глаз, внимательно следит за ним. Парень делает неуверенный шаг вперёд, волоча топор по полу. В свете фонаря видно мертвенно-бледное лицо. Со стороны движения Курца напоминают кукольные, словно кто-то дёргает марионетку, заставляя её переставлять ноги.
Винт приставляет приклад к плечу. Целится.
– Стоять я сказал! Стоять! – чистильщик срывается на крик.
– Да вали ты его! – хрипит, вставая, Седой. – Поехал он!
– Я сам решу! – Винт опускает ствол автомата, целясь Курцу в ноги. – Пока не выясним, он свой!
В этот момент поднимаются остальные чистильщики.
– Мля! Что это за хрень? – Митяй зачем-то передёргивает затвор «ублюдка».
Хлыщ и Сухов, тоже с трудом встав, молчат, поднимают оружие. Курц останавливается. Обводит тупым взглядом бойцов. В остекленевших глазах отражается свет фонарей.
– Если он сделает ещё один шаг, то я его валю, – шипит Седой на ухо Винту.
– Нет! – рявкает Винт. – Стрелять только по ногам! Он нам нужен живым! Чтобы понять… – командира перебивают.
– Как он может держать топор?! – шёпотом спрашивает Митяй. – Он же ранен!
– А ты пойди и спроси, – язвит Седой, – а потом нам расскажешь.
– Тише вы там, – шикает Хлыщ, не сводя взгляда с Курца, – видите, как он дёргается, он слушает нас!
Неожиданно Курц запрокидывает голову и издаёт стрекочущий звук, похожий на многократно усиленный клёкот хищной птицы. Затем парень снова смотрит на чистильщиков. Они замечают, как в его глазах теперь разгорается огонь ярости. Курц поднимает топор. Движения становятся точными и уверенными, словно за эти пару минут он привык к новому телу.
– Мать твою, что это? – Митяй делает шаг назад.
– Похоже на те звуки на улице, – Винт сжимает рукоятку автомата, – если он не остановится, я стреляю ему по ногам. Курц, опусти топор! – Винт смотрит на парня. – Считаю до трёх. Раз!
Курц дёргается от резкого звука голоса. Топор замирает на уровне головы. Парень окидывает взглядом чистильщиков. Делает шаг вперёд.
– Два! – палец Винта пляшет на спусковом крючке. Его нервозность передаётся остальным.
Губы Курца расплываются в зловещей усмешке. Он перебрасывает топор из руки в руку.
– Три! – грохает выстрел.
Пуля пробивает голень парня навылет. Кровь брызжет на пол. Курц оседает, но не падает, успевая опереться на рукоять топора. Ни стона, ни звука. Словно Винт прострелил дерево. Парень окидывает взглядом чистильщиков. Улыбается. Глаза с расширенными зрачками не мигают, и от этого взгляда всем становится жутко.
– Хлыщ, что ты за хрень ему вколол? – едва слышно спрашивает Винт. – Он же дурак обдолбанный!
– Только промедол! – шёпотом орёт разведчик. – Два шприца вогнал. Он должен в отключке валяться. По крайней мере так и было, когда я его оставил.
– Гонишь! – встревает Седой. – Ты посмотри, он же явно закинутый, ты что-то перепутал!
– Ничего я не перепутал! – орёт Хлыщ.
– Да пристрелите его уже! – визжит Митяй.
В этот момент Курц резко выпрямляется. В свете фонарей мелькает перекошенное злобой лицо. Секунда, и парень, размахнувшись, с силой швыряет топор в чистильщиков. Слышится свист. Раздаётся крик:
– Ложись!
Сухов чувствует толчок. Хлыщ отбрасывает зазевавшегося Сергея к стене. Топор пролетает в нескольких сантиметрах от головы Тени. Раздаётся металлический звон. Лезвие чиркает по стене. Топор падает на пол.
– Сдохни, тварь! – Седой палит в Курца.
К нему присоединяются Винт и Митяй. Пули бьют Курца в корпус, в ноги, в руки. В воздухе повисает кровавое облако. Чистильщики отказываются верить в то, что видят, но парень несмотря на раны идёт вперёд.
Бах!
Выстрел в голову разносит череп Курца. Упав, он продолжает дёргаться, словно тело живет своей жизнью. Секунда, другая, третья. Курц перестаёт биться в конвульсиях. К нему осторожно подходят чистильщики. Винт тычет стволом автомата в туловище окровавленного парня. Затем опускается на корточки и сняв перчатку дотрагивается до шеи Курца.
– Чёрт! – восклицает Винт. – Он точно огнём горит. Температура пипец просто! Что это с ним?
– Он сдох? – спрашивает Митяй.
– А ты как думаешь? – ухмыляется Седой. – Мы его свинцом нафаршировали как утку.
– Заткнитесь! – рявкает Винт. Чистильщик продолжает осматривать труп. – Странно, – продолжает Винт, – он шёл после стольких попаданий. Как это возможно? – Винт смотрит на Хлыща: – Рассказывай!
– Чего рассказывать? – бурчит разведчик.
– Говори падла, что за хрень ты ему вколол? – орёт Винт. – Мы, только что грохнули своего!
– Да ничего! – Хлыщ отходит в сторону. Садится на пол. Пытаясь унять дрожь в руках, разведчик сжимает и разжимает пальцы. – Когда я уходил, он просто лежал. Всё. Шприц-тюбики на столе валяются. Можете сходить и проверить!
– Не ори! – Винт окидывает взглядом притихших бойцов.
– Надо убрать его отсюда, – предлагает Седой, – оттащим в столовку к остальным.
– Как Фирса? – ухмыляется Митяй.
– И его тоже убили свои, – внезапно говорит молчавший всё это время Сергей.
Чистильщики смотрят на Сухова, затем переводят взгляд на валящегося на полу в луже крови Курца.
– А ведь верно, – Винт сверлит взглядом Сухова, – говори, ты что-то знаешь?
– Нет, просто пришло в голову, – отнекивается Сергей.
– Не ври мне! – неожиданно вопит чистильщик, чувствуя, как внутри зарождается необъяснимая ярость. – Ты всё время что-то не договариваешь!
Винт хватает Сухова за грудки и рывком припирает его к стене.
– Если ты, тварь, не расскажешь мне всё, что ты знаешь, отправишься вслед за ним! – Винт смотрит на Курца и внезапно выпаливает: – Это всё из-за тебя! Сука! – Винт колотит затылком Сергея об стену как тряпичную куклу.
– Оставь его! – Хлыщ набрасывается на Винта и отталкивает его от Сергея.
– А ты не лезь! – Седой бьёт разведчика кулаком в скулу. Хлыщ шатается и едва не падает на пол. – Мы ещё с тобой не закончили!
– Я его подержу! – Митяй обхватывает Хлыща сзади, зажав его шею в локтевой замок. – Не рыпайся, – шипит Митяй, – карабин кидай на пол, а то хребет поломаю!
– Да, давай если рыпнется, – кивает Винт. Митяй напрягается. Хлыщ кидает СКС, – а я с этим разберусь. – Чистильщик поворачивается и замирает, видя, что ему в грудь направлен ствол «мосинки». – Чё, выстрелишь? – Винт делает шаг вперёд, одновременно поднимая ствол автомата. – В меня?
Сухов пятится, отходя к выходу из ЦРП.
– Не заставляй меня, – Винт наступает, одновременно переглядываясь с Седым, который, держа пулемёт наготове, идёт вдоль стены, – я просто хочу поговорить.
Сергей, стараясь светить фонарём в глаза Винта видит, как меняется его взгляд. Сухов ловит себя на мысли, что командир меняется, как и Курц.
– Ближе не подходи! – Сухов озирается по сторонам, понимая, что бежать можно только на улицу, а дверь заперта.
«Если повернусь спиной, он меня грохнет, – Сергей даже не удивляется этой мысли, – они тоже поехали. – Внезапно Сухов осознаёт, что с ними происходит то же самое, что и с отрядом Фирса. – Они просто перебили друг друга, – думает парень, – только, куда делись остальные и кто притащил сюда Фирса?»
Вопросы без ответов. Сергей лихорадочно соображает, что предпринять. Его опережает Хлыщ. Разведчик, согнув ногу, что есть дури лягает Митяя пяткой в колено. Слышится хруст. Митяй вопит, отпускает Хлыща. В следующую секунду Хлыщ, развернувшись и схватив Митяя за лямку разгрузки, с силой толкает его к стене. Хотя парень выше разведчика, Митяй от неожиданности стукается затылком о бетонную поверхность. В глазах темнеет. Митяй съезжает по стене на пол. Воспользовавшись заминкой, Хлыщ хватает карабин и, вскинув оружие, целится в резко развернувшихся к нему Винта и Седого.
– Что, и меня пристрелишь? – Винт наставляет автомат на разведчика. То же делает и Седой.
– Хватит! – неожиданно выкрикивает Хлыщ. – Вы что, не понимаете, это место сводит нас с ума! Там наш враг! – разведчик кивает в сторону окна. – Или мы действуем заодно или поубиваем друг друга!
– Да заткнись ты! – Седой почти дожимает спусковой крючок. – Все пошли! Вляпались в дерьмо, только я не подохну как остальные! – чистильщик переходит на шепот. – Главное успеть первым, первым…
Ствол РПК качается из стороны в сторону. До Хлыща доходит, что задумал Седой.
«Двоих мне не опередить, – разведчик уже не удивляется, что ему приходит в голову убить своих. – Если только…»
Ход мыслей прерывает окрик Сухова.
– Кто дёрнется, завалю!
Сергей держит на прицеле Седого.
– И тебя тоже касается, придурок! – ствол «мосинки» смещается левее, точно наблюдая чёрным зрачком за начавшим вставать с пола Митяем.
Повисает пауза. Слышно учащённое дыхание. Пальцы поглаживают спусковые крючки. Каждый следит за каждым, понимая, что стоит кому-нибудь дёрнуться или выстрелить, то начнётся бойня. В свете фонарей застывшие чистильщики напоминают восковые фигуры. Молчание нарушает Винт, с хрипом выдавив:
– Так… и будем… стоять… или поговорим?.. – по голосу командира заметно, что слова даются ему с трудом.
– Тогда опусти оружие! – предлагает Хлыщ.
– Ты сначала! – орёт Седой.
– На счёт три, – продолжает Винт, – все медленно опускают стволы.
– А где гарантии? – Хлыщ, следя за Винтом, старается не делать резких движений.
– Нет их, – ухмыляется командир, чувствуя, как злость уходит, а в голове проясняется, – расклад такой – или мы перестреляем друг друга или попробуем договориться.
– Так ты первый начал! – выкрикивает Сухов.
– Серый, заткнись! – рявкает Хлыщ.
– Ну? – Винт окидывает взглядом чистильщиков. – Готовы?
– Давай, – нехотя соглашается Седой.
– Один, – Винт чуть опускает ствол автомата.
Седой, Хлыщ и Сухов тоже отводят оружие.
– Два, – дуло «семьдесят четвёрки» Винта смотрит в пол.
Остальные следуют его примеру.
– Три, – Винт поднимает переводчик огня вверх, ставя автомат на предохранитель, – угомонились?
– Тебе виднее, – Хлыщ старается держать СКС так, чтобы успеть в любую секунду вскинуть карабин и выстрелить.
– Ах ты!.. – орёт Митяй, поднимаясь с пола. Парень хватает «укорот» и подлетает к Хлыщу, но не успевает вскинуть оружие, как ему между лопаток прилетает приклад автомата Винта.
Вскрикнув, Митяй пошатывается, оборачивается и открывает рот, но поймав бешеный взгляд Винта, предпочитает промолчать. Парень, что-то бурча себе под нос, отходит в сторону.
– Дальше чего делать будем? – неожиданно спрашивает Седой.
– Работаем командой, – устало отвечает Винт, – если мы до сих пор отряд.
– Надо думать, как убраться отсюда, – Хлыщ закидывает карабин за спину. – Вы заметили, что приступы ярости идут волнами, через определённый промежуток времени?
– По части догадок ты у нас мастер, – хмыкает Винт, затем переводит взгляд на Сухова. – Ты Лося вызывал?
– Всё время, – тихо отвечает Сергей, – молчит.
– А снаружи кто шарился, пока мы в комплексе были?
– Нет, – Сухов мотает головой, – тишина, как отрубило.
– Тогда оттаскиваем тело Курца в столовку и готовимся к выходу, – приказывает Винт, – я скажу кто пойдёт, но сначала мы…
– Обожди! – Хлыщ перебивает Винта, затем сверлит взглядом Сухова. – Ты как Лося вызывал?
– В смысле? – удивляется Сергей.
– Ну чего говорил в рацию?
– Да как обычно, мы здесь и ищем его, – недоумевает Сухов, – а что?
– Есть одна идея… – Хлыщ озирается по сторонам, словно его кто-то может подслушать снаружи, – а может быть, он не хочет, чтобы мы его нашли, а? Вот и молчит.
– С чего это? – спрашивает Винт.
– Давайте подумаем, – продолжает Хлыщ, – как только мы в группе, то начинается грызня. Я думаю, это каждый почувствовал, хочется кишки друг другу выпустить. Отряд Фирса пропал, сам он убит – зарезан кем-то из своих. Так? – разведчик окидывает взглядом чистильщиков. – Значит, если Лось жив, то он не хотел бы снова оказаться с людьми. Слишком рискованно, но если он жив, то знает больше нашего об этом месте.
– Слишком много если, – бурчит Седой, – а главное, если он жив, то почему до сих пор не свалил отсюда? Даже если у него есть еда, не всю жизнь тут сидеть.
– Хороший вопрос, – парирует Хлыщ, – вот и узнаем. Тень, – разведчик смотрит на Сергея, – тебе придётся схитрить. Он слышал нашу последнюю пальбу. План такой – вызываешь его по рации и говоришь, что в твоём отряде все убиты, а ты ранен, истекаешь кровью и хочешь просто поговорить напоследок. Он же твой друган. Придумай что-нибудь так, чтобы это выглядело естественно. Надави на жалость. Сымпровизируй.
– Что за бред! – хмыкает Седой. – Нужно быть идиотом, чтобы купиться на такое!
– Погодь! – Винт внимательно смотрит на Хлыща. – Почему ты думаешь, что это сработает?
– Не знаю, просто пришло в голову. Он же как-то выжил здесь. Надо попытаться. Да, и ещё, – Хлыщ кладёт руку на плечо Сергея, – тебе придётся развести его, поэтому забудь про совесть. Думай, что делаешь это ради себя.
Сухов задумывается, словно взвешивая слова Хлыща. Пауза затягивается.
– Это приказ! – настаивает Винт.
– А как? – выдавливает Сергей.
– Вспомни что-то такое, – начинает Винт, – что вышибет слезу. Не ржать! – рявкает командир, замечая, что Митяй давится смехом. – Тебе придётся сыграть умирающего, но без фанатизма, сдюжишь?
– Угу, – соглашается Сухов.
– Тогда начинай, времени мало, а то, пока ты будешь телиться, мы друг друга перестреляем.
– Я отойду?
– Валяй, только недолго, я не хочу жевать сопли всю ночь, если это не сработает, – Винт хмыкает. – Не ссы, подслушивать не будем, артист мля.
Сухов пропускает издёвку мимо ушей и отходит от группы. Тихий говор остаётся позади. Сергей идёт по коридору, пока ноги сами его не приносят к одной из комнат с цифрой одиннадцать на двери. Он заходит внутрь. Осматривается. Глаза, привыкшие к темноте, видят перевёрнутую мебель, разломанные стулья. В углу стоит металлическая кровать с панцирной сеткой. Пол под ней покрыт бурыми пятнами. За окном тихо шелестит ветер. В стекло изредка постукивает сухая ветвь.
Осмотревшись, Сергей садится на кровать. Сетка, чуть скрипнув, продавливается. Откинув клапан кармана разгрузки, Сухов достаёт рацию, но прежде, чем нажать на кнопку вызова, задумывается, стараясь вызвать в памяти образы прошлого. Мозг пролистывает картинки. В первый раз расквашенный в драке нос, когда ты падаешь от сильного удара и уже не можешь встать. Любимый пёс, которого размазал по асфальту грузовик. Всё не то. Не цепляет. Не пробивает на эмоции. Зачерствел.
Если до Удара эти события казались значимыми, то сейчас, в мире после, воспринимаются как мелочь. Было и прошло. Сергей прокручивает воспоминания. Чтобы сыграть роль умирающего, нужно нечто большее, чем плохие события, нужна смерть. Образ появляется сам собой. Отец. Он лежит с закрытыми глазами на плотно застеленной кровати, одетый в чёрный костюм. На ногах начищенные до блеска новые лакированные туфли. Рядом стоит Сергей. Ему не больше десяти лет. Мальчик смотрит на восковое лицо, вроде такое родное, но теперь чужое.
Одеревеневшее тело – это всего лишь оболочка, с которой надо проститься. Слёз нет, да и плакать не хочется. Сергей вспоминает, что он чувствовал в день похорон. Страх? Печаль? Скорбь? Нет. Скорее жгучее желание, чтобы всё это поскорее закончилось, и жалость. Причём жалость к самому себе, а также немой вопрос: «Почему это произошло со мной?».
Ответа нет. Точнее он не знал его тогда, но знает сейчас, после того как мир изменился, а человеческая жизнь больше ничего не стоит. За пригоршню патронов или банку тушёнки люди готовы перегрызть друг другу глотки. Никто не виноват, что теперь это правила игры и худшее, что можно сделать, продолжать жалеть себя, ныть постоянно думая, чтобы могло быть, вместо того, чтобы действовать.
Кто не принял новые законы – сдохнет. Сергей выучил урок, когда несколько месяцев назад его отправили умирать вместе с такими же оборванцами, как и он сам. Бой с беспилотником и дальнейшая охота на снайпера, методично расстрелявшего его друзей, научили многому. В первую очередь, что самый страшный враг ты сам. Бездействие убивает не хуже пули, достаточно сесть, забиться в угол и ждать, надеясь, что кто-то сделает грязную работу вместо тебя.
Сергей хочет жить, даже если придётся сыграть роль умирающего и наврать другу, быть может подставляя его под удар. Но это точно неизвестно, ведь так? Шансы пятьдесят на пятьдесят. А это значит, что совесть можно послать куда подальше. Найти сотню причин почему надо это сделать. В мозгу словно спорят две сущности. Одна кричит: «Давай!», а вторая робко шепчет: «Предатель…» Придётся заключить договор с самим собой и сатана здесь ни при чём. В каждом из нас заключен свой собственный рай и ад. Надо лишь выбрать сторону.
Сухов, чуть потренировавшись и придав голосу болезненную хрипотцу, уверенно жмёт на кнопку вызова.
– Лось…
Пауза.
– Лось… приём… слышишь меня? Все погибли… я остался один…
Сергей отпускает кнопку и сглатывает горчащую слюну. Затем снова нажимает тангенту.
– Лось… Меня ранили… Я умираю… Поговори со мной!
Сергей почти срывается на крик, удивляясь, как легко врать, когда спасаешь себя. Сухов отпускает кнопку вызова. Считает про себя до тридцати. Вспоминает что-то такое, что вызовет яркий образ. Картинку. Проходит минута. Другая. Парень едва заметно улыбается, точно скалится. Затем снова нажимает кнопку.
– Лось… помнишь, как ты учил меня жарить крыс, которых мы ловили по подвалам?
Сергей сам не знает почему, но именно это пришло ему на ум.
– Я тогда почему-то отворачивался, а ты разделывал тушку, доставая внутренности. Помнишь? Кровь текла у тебя между пальцев, а ты смеялся, говоря, что теперь мы отожрёмся от пуза.
Сухов отпускает кнопку. Часто дышит, почти чувствуя горчащий привкус жесткого, отдающего тухлятиной, мяса во рту. Сухов облизывается, опять нажимает тангенту.
– Не знаю, на сколько ещё хватит аккумуляторов. Не надо нам было сюда приходить. Теперь я как те крысы. Просто корм для червей. Лось! Я знаю, ты здесь, рядом! Поговори со мной!
Сергею хочется раздолбать рацию швырнув в стену, но он сдерживает себя, прислушиваясь к помехам в эфире.
– Лось? Ты тут?
Сухов уже не надеется на успех, проклиная себя за попытку и старясь не думать о рожах ребят, когда он придёт к ним и скажет, что идея не сработала. Палец, удерживающий кнопку вызова, отпускает её. Сергей встаёт с кровати и уже собирается выключить рацию, когда из динамика едва слышно раздаётся:
– Все уже сдохли?
Сухов едва не вопит, услышав глухой голос Лося. Но, вовремя спохватившись, нажав кнопку, отвечает:
– Да.
Тангента резко отпускается.
– Я же предупреждал, – хрипит Лось, – зачем вы пришли?
Пауза.
– За тобой, – шепчет Сухов.
– Дурачьё, – продолжает Лось, – ты уже понял, во что вы вляпались?
– Да.
– Это место – сама смерть, – тихо говорит Лось, – оно питается нами, заманивает, а потом пожирает. Отсюда нельзя уйти, можно лишь… выпросить у них отсрочку, – для Сергея слова Лося звучат как бред сумасшедшего. – Прощай…
Лось отключается. Сухов пытается его снова вызвать, но в ответ лишь слышны помехи. Плюнув, Сергей возвращается к группе.
– Ну? – спрашивает Винт, видя, как из темноты коридора выныривает Сухов.
– Он жив, – с ходу отвечает Сергей.
Повисает пауза.
– Чего? – выдавливает Седой. – Ты разговаривал с ним?!
– Да, – Сухов прислоняется к стене.
– А где он? – спрашивает Митяй. – Или ты гонишь? Как докажешь?
– Каком! – язвит Сергей. – А где он ныкается, хрен его знает, – парень пожимает плечами, – думаю, недалеко, связь хорошая была.
– Тогда он сидит на пятой точке, где станция спутниковой связи, – присоединяется к разговору Хлыщ, – больше негде.
– Почему ты так думаешь? – интересуется Винт. – Может он там остался, – чистильщик машет рукой, – откуда мы пришли.
– Не похоже, – мотает головой Хлыщ, – там жопа какая-то творится. Думаю, раз тело Фирса здесь, то и «квадраты» тоже, как и мы, дошли досюда, а что потом случилось, хрен его знает. Может быть, Лось сумел до пятой площадки добежать. Там место тоже стрёмное, помните, я говорил про влияние излучения и про пруды. Но зато здание – железобетон и ещё обшито снаружи металлом. Не пробить. Там столько комнат и коридоров, что можно прятаться хоть до страшного суда, а ещё есть подземный уровень. Захочешь не найдешь. Если Лось где и сидит, то только там.
– Далеко отсюда? – спрашивает Седой.
– По прямой с километр, – отвечает Хлыщ, – если идти по дороге и никуда не сворачивать. А сейчас, кто знает, как лучше добираться, может и по полю петлять придётся.
– А кто туда пойдёт и зачем?! – злится Митяй. – Дураков нет!
– Кроме тебя! – режет Винт. Командир задумывается. – Надо идти к нему. Раз он выжил, значит, что-то знает. Там что, жратвы много? – Винт смотрит на Хлыща.
– За еду не скажу, но чипок был, консервы тоже, может он и трупаки жрёт, а прибытка изрядно, – Хлыщ переглядывается с Суховым. – Оружейка там знатная, пост охраны, столовка, склад, оборудование разное, место козырное короче. Есть, чем поживиться. Я уже рассказывал.
Винт задумывается. Смотрит на ребят. Глаза просвечивают каждого как рентген. Чистильщики чувствуют, как командир думает, кого туда послать.
– Пойдёт двойка, Хлыщ и Сухов. Остальные сидят здесь.
– Я так и знал, – лыбится разведчик, – никто кроме нас, да?
– Хайло закрой! – рявкает Седой. – Не тебе, крыса, – это говорить!
– Сам заткнись! – ярится Хлыщ.
Пока ребята срутся, Сергей лихорадочно думает.
«Если Винт решил, то уже не переиграть. Идти придётся, иначе просто выпрут. Вот только, – Сухов анализирует, пытаясь договориться с совестью, – Лось думает, что все сдохли, я типа ранен, а тут мы вдвоём заявляемся, если дойдём конечно. Тогда он нас точно, со злости постреляет. А одному шанс есть. Раз я наврал, то мне и расхлёбывать».
– Я один пойду, – тихо произносит Сергей, видя, что чистильщики уже готовы вцепиться друг другу в глотки.
– Чего? – недоумевает Винт, оттаскивая Седого от Хлыща.
– Я пойду, – настаивает Сухов, – Хлыщ вам нужней, если что не так пойдёт.
– А чего это ты такой смелый стал? – удивляется Митяй. – Может быть тебе Лось чего пообещал, а ты нас кинуть хочешь?
– А пойдём со мной! – предлагает Сергей. – Хочешь?
– Ага, – кивает Митяй, – разбежался прям.
– Тогда рот закрой! – Сухов зло смотрит на Винта. – Я сказал ему, что один остался. Если двоих увидит, завалит, если сам пойду, может смогу его уломать.
– Условились, – подумав кивает Винт, – нужно чего? Батарейки, фильтры, патроны есть?
– Набрал уже, – торопится Сергей, – для фонаря тоже, – врёт Сухов, мысленно добавляя: «На хрена он мне, если я вижу в темноте», – но, задавив глупую браваду в зародыше, зная, что лучше держать способность в тайне, и так слухов хватает, продолжает:
– На крайняк зажигалка есть, факел запалю.
– Тебе виднее, – командир хлопает Сергея по плечу, – справишься, доложу Бате о твоих стараниях.
– Спасибо, – Сухов мысленно улыбается, подумав, что если они выберутся отсюда, то это и будет лучшей наградой.
– Слушай, – начинает Хлыщ, – давай вместе двинем, хоть какое-то прикрытие будет.
Сергей мотает головой.
– Нет, один пойду. Мог бы, не ходил, вариантов нет.
– Варианты всегда есть, – не унимается Хлыщ, – нужно…
– Эй, алё! – перебивает разведчика Винт. – Мы всё ещё здесь! Или теперь ты командуешь? Сухов один пойдёт! Это мой приказ!
Хлыщ зло смотрит на Винта, затем торопясь говорит Сухову:
– Как дойдёшь до станции, заходишь внутрь. Помнишь, я как-то тебе рассказывал, что там внутри. Просто вспомни, идёшь по кругу. Если надо, оставляй метки в коридоре, где проходишь, стрелки, тогда не заблудишься. Вниз сразу не лезь, осмотрись сначала, проверь всё. Двери за собой запирай, чтобы с тылов не обошли. Если что ныкаешься, и сидишь до утра. Запомнил?
– Да, – Сергей чувствует, как с каждой секундой желание куда-то идти, испаряется как масло с раскалённой сковородки. От мысли, что придётся выйти наружу, а потом осматривать в одиночку радиолокационный корпус, бросает в дрожь.
– На пруды только не лезь, – продолжает Хлыщ, – не надо судьбу лишний раз испытывать. Главное – не торопись, дохлый герой никому не нужен.
– Вы ещё в дёсны жахнитесь! – лыбится Митяй. – Как бабы на базаре!
– Да пошел ты! – рявкает Хлыщ. – Козёл!
– Харе сучиться! – вступает Винт. – Как выходить будешь?
– Через окно? – робко предлагает Сергей.
– Нее… – тянет Седой, – снизу решётки мощные. Будем рвать, шуму наделаем, а со второго этажа слишком высоко. Надо через центральный вход. По-быстрому, чуть приоткроем и ты выбегаешь.
– Ага! – кривит рот Митяй. – И эта хрень снаружи к нам полезет. Пусть прыгает.
– А если он ногу сломает? – Винт буравит взглядом Митяя. – Ты вместо него пойдёшь? Седой дело говорит, готов? – Винт переводит взгляд на Сухова.
– Угу, – мычит Сергей, – ну, я пошёл. – Сухов пытается придать голосу твёрдость, понимая, что если провозится ещё пару минут, то уже точно никуда не пойдёт, хоть волоком тащи.
Парень направляется к выходу из комплекса. Вслед ему смотрят чистильщики. Сухов чувствует затылком их взгляды. Так смотрят на мертвеца. Дверь всё ближе. Страх накатывает волнами. Захлёстывает с головой. Сергей оборачивается. Позади него идут Винт, Хлыщ и Седой.
«Дверь захлопнут, и всё, сам по себе», – думает Сухов, ловя себя на мысли, что схожие чувства, наверное, испытывают космонавты перед выходом из корабля в открытый космос. Сергей, глубоко вдохнув, берётся за металлическую ручку.
– Обожди, – Седой берёт пулемёт на изготовку, – как выйдешь, сразу уходи в сторону. Если что полезет оттуда, я херачу из «Анютки» во всё что движется. Сечёшь тему? А то ещё и тебя зацеплю.
Сергей кивает, думая, что Седому сейчас по фиг в кого стрелять. В своих, в чужих. Лишь бы палить. Парень часто дышит. Голова кружится. Всплеск адреналина забивает страх. Рука тянет задвижку. В эту секунду снаружи сверкает, затем слышится оглушительный раскат грома.
«Прям как по заказу, – невесело размышляет Сухов, – зато не слышно будет, как я выхожу».
Парень поворачивает голову. Смотрит на товарищей, точно прощается с ними. Стволы нацелены в дверь. Отступать некуда. Мосты сожжены. Теперь только вперёд. Сергей уверенно сдвигает засов и будто на самой границе слуха (или это прозвучало в мозгу?) слышит голос Хлыща:
«Ну, с богом!»
Сухов не знает, что ответить. Сквозь приоткрытую дверь в комплекс врывается надсадный свист ветра. Тяжелые капли дождя хлещут в лицо, заливают линзы противогаза. Толком ничего не видя в кромешной темени, Сергей рывком выбрасывает себя наружу. Помня наставления Седого, он резко уходит влево и, из-за спешки, падает в раскисшую грязь. Вслед слышится грохот металла. Дверь с лязгом захлопывается, щелкает задвижка, и Сергей оказывается один на один с миром, где властвует только смерть…

Глава 14
Мёртвая земля

Пятнадцать минут спустя. Ночь. Буря. Дорога к пятой точке 

Ноги вязнут в чавкающей жиже. Ветер рвёт ОЗК. Сергею кажется, что винтовка весит килограммов на десять тяжелее обычного. Сухов с трудом продвигается вперёд, каждую секунду ожидая нападения неведомых тварей.
Шаг.
Остановка.
Парень прислушивается к звукам в ночи, пытаясь уловить хоть что-то в реве ветра. Дождавшись, когда молния сверкнёт в очередной раз, точно высветив всё в фиолетовом цвете, Сергей срывается с места. Легко сказать, бежать. Со стороны движения Сухова напоминают движения какой-то диковинной птицы, старающейся поднимать ноги повыше.
«Видимо, поэтому они и свалили, – успокаивает себя Сергей, – кто будет в такую погоду шастать. Небось сидят и ждут где-нибудь до утра. Теперь, даже следов не найдёшь».
Сухов борется с желанием «включить» ночное зрение, но запрещает себе, понимая, что в таком случае из-за головной боли просто долго не протянет.
«Надо дойти до станции, и там «запуститься», – размышляет Сергей, – там оно нужнее. А то пережгу себя».
Сухов старается идти посередине дороги. Страх действует как «турбо». Ускоряет. Придаёт силы. Обостряет все чувства. Заставляет организм работать за гранью дозволенного природой.
Ствол винтовки шарит по сторонам. Сергей оглядывается. Тьма хоть глаз выколи. Напрягая зрение до предела, парень замечает, что на этом участке антенн стало намного больше. Стальные тросы растяжек тянутся как нити паутин. Ветер гудит в проводах. Сергею кажется, что в шуме бури слышится шёпот сотен голосов. Люди взывают к нему. О чём-то предупреждают, крича наперебой:
– Смерть! Смерть! Смерть!
Сухов старается не обращать на вопли внимания, списывая их на галлюцинации из-за воздействия оружия, изменяющего психику. Сергей уже не сомневается, что часть и территорию вокруг накрыли чем-то особенным, таким, что приводит к массовому помешательству. Психозу. Осталось только разобраться, где начинаются видения, а где реальность, тем более, что подохнуть можно от того и другого.
«Узнаю правила игры, – думает Сухов, – разберусь в них, и появится шанс выбраться отсюда, а Лось точно должен что-то знать».
От мыслей Сергея отвлекает ослепительная вспышка. Кажется, что полыхнуло от края и до края горизонта, на мгновение высветив лес, расположенный в паре километров от части.
– Бля! – восклицает парень. – Вот это да!
Потрясённый буйством стихии, Сухов на секунду забывает о цели вылазки, пока земля не уходит у него из-под ног. Слышится нарастающий гул. Налетает шквал. Ветер бьёт в лицо как заправский боксёр. Получив удар Сергей падает. Лёжа на спине он видит, как ветвистые разряды молний змеятся по мачтам антенн и тросам растяжек, искрясь по ним синими всполохами. Разряды с шипением уходят в землю. Сергей почти физически ощущает, как всё вокруг пропитано электричеством.
«Надо встать, – думает парень, – только бы дойти, а там, будь что будет. Главное – убраться отсюда подальше».
Сухов с трудом поднимается. Дождь падает сплошной стеной. Небеса словно преграждают путь, заставляя Сергея продираться сквозь водяные струи. Тут уже не до осторожности. Мозг вопит от ужаса, подгоняет, заставляя идти как можно быстрее. Сергей переходит на быстрый шаг, с трудом выдирая ноги из чавкающей жижи. Грязь каждый раз отпускает конечность с тяжким вздохом, точно жалея об упущенной добыче.
Внезапно из тьмы выныривает огромный диск параболической антенны. Сухову кажется, что она просто висит в воздухе, пока глаза не различают под антенной странное цилиндрическое строение, похожее на консервную банку. Во вспышках молний тускло отсвечивает металл. Виднеются маленькие прямоугольные окна, забранные частой решеткой. Чуть поодаль Сухов замечает еще три антенны, поменьше, локатор с облупившейся зелёной краской, несколько приземистых построек, а ещё дальше забор.
«Так, пришёл. – Холод пробирает до костей. Сергей старается унять дрожь. – Теперь главное понять, где вход».
Парень проходит ещё метров двадцать, пока не замечает рядом с локатором пристройку с застеклённым входом, который обрамлён массивной металлической рамой. Стекло разбито, и зубчатые осколки напоминают раскрытую пасть неведомого хищника. Остановившись, Сухов осматривается, думая, как лучше пройти.
«Вот она «стекляшка», – внутренний голос подсказывает Сергею, что прямо лучше не соваться, – надо обойти и посмотреть, что да как».
Сухов уходит с дороги. Чуть поколебавшись, заходит в пожухлую траву, достигающую ему до пояса. Пригнувшись, Сергей пристально смотрит на здание космической связи, стараясь рассмотреть его во всех подробностях.
«Вроде всё цело, – отмечает про себя парень, – если не считать разбитого входа и запущенности, то так сразу и не поймёшь, что произошло. – Сухов скользит взглядом по гладким стенам комплекса. – Странное конечно здание, больше похоже на какой-то лунный модуль. Надо идти, – командует сам себе Сергей, стараясь забить страх как можно глубже в нутро, – а там посмотрим».
Ветер приносит отдалённый вой. Сухов вздрагивает. Звук заставляет ускориться. Хочется поскорее оказаться в здании, спрятаться за стенами, даже если там прячется кто-то или что-то неведомое. Главное не оказаться снаружи, когда псы или волкособ придут сюда. Они-то реальны, а на что они способны, Сергей знает по собственному опыту.
Дождавшись, когда молния полыхнёт в очередной раз, а мир затем снова погрузится во тьму, Сухов срывается с места. Пробежав метров десять, Сергей замирает, прислушивается к раскату грома, стараясь различить в грохоте посторонние звуки.
«Ничего, – Сухов вертит головой. Руки сжимают оружие. Вход в комплекс кажется чернеющим провалом, который скрывает чудовищ, – надо обойти разведать».
Сергей, держа окна «банки», как он мысленно окрестил комплекс, на прицеле, идёт по дуге. Здание всё ближе. Стены нависают, заслоняя небо. Вблизи станция кажется размером с многоэтажный дом. Не надеясь найти другой вход, Сухов скользит вдоль цоколя, каждую секунду ожидая выстрела из окна и не сомневаясь, что Лось следит за ним.
Обойдя комплекс по кругу, Сергей останавливается у «стекляшки». Понимая, что выхода нет, Сухов заставляет себя «прозреть». Вдох – выдох. Вдох – выдох. Вдох – выдох. По фиг, что это сокращает ресурс фильтров. Сейчас главное – зайти и не нарваться на пулю или удар обрезком водопроводной трубы по голове.
С каждым вздохом мир привычно исчезает. Тускнеет, как лампа накаливания, если постепенно понижать напряжение. Кровь стучит в висках. Голова раскалывается от боли. Хочется блевать. Сергей пытается увеличить «резкость» картинки, возникшей перед глазами – смутных чёрно-белых образов, но едва не орёт от острого укола, где-то в области затылка. Словно под кожу засунули раскалённый прут.
– Дело дрянь… – едва шевеля губами произносит Сухов, – перегорел.
Понимая, что «увидеть» всё как надо не удастся, Сергей, матеря «турбо», усталость и Винта, медленно заходит в комплекс, надеясь на удачу и то немногое, что осталось от способности.
Если взглянуть на мир глазами парня, то можно увидеть, как из серой хмари выплывают массивные двустворчатые двери, за которыми виднеется чёрный зев коридора с проходом, ведущим в бок. В комплексе, так же, как и в том, где остались чистильщики, находится застеклённый пост охраны, забранный частой решеткой. Пол покрыт грязью и мусором. Тел нигде не видно. Даже следов и тех нет.
«Наверное, намело с улицы, – думает Сухов, – засыпало всё».
Ноги осторожно ступают по разбитой керамической плитке. Старясь не хрустнуть осколками, Сергей, держа оружие наготове, заглядывает в пункт пропуска.
«Никого, – парень прощупывает взглядом комнатёнку, – и стёкла целы и кресло стоит. Странно. Точно встали и просто ушли отсюда».
Стараясь не думать о том, что может скрываться дальше, Сергей продолжает исследовать станцию. Чем дальше он заходит, тем больше ощущение, что за ним кто-то следит. Причём, это – не человек. Слишком много злобы во взгляде. Так может пялиться только существо, привыкшее убивать и кромсать ради удовольствия. Или… Сухову это лишь кажется?..
Сергей мотает головой, пытаясь избавиться от наваждения. Идёт вперёд. Проходит по коридору метров пять и заворачивает за угол. Парня не покидает ощущение, что всё далось слишком легко. Это неправильно. Должно быть что-то, какое-то препятствие, но пока вылазка больше напоминает обычный поход в ночи в плохую погоду.
«Если зайти в станцию, – вспоминает Сухов давний разговор с Хлыщом, – и идти по коридору, не заходя в комнаты, попадёшь в центральный зал. Его ни с чем не перепутаешь. Похож на планетарий, только вместо купола со звёздным небом под потолком закреплён поворотно-наклонный механизм антенны. Здоровая такая хреновина из металла. Вокруг будут стоять стойки с оборудованием и всякой электронной приблудой. Нам не рассказывали, что это. А если залезть на крышу, внутри есть лестница, то увидишь антенну с параболическим отражателем и чашей метров двенадцать в диаметре. Вот где мощь! Гидравлика, цилиндры, приводы и электромоторы. Красота инженерии! Столько металла нужно, чтобы эту махину удержать. Когда слезешь с крыши и снова пойдёшь по коридору, то главное – не заблудиться. Там столько комнат, проходов, что хоть трос натягивай и разматывай за собой. Но самая жесть, если спуститься вниз, на нижний подземный этаж. Я там не бывал, но ребята говорили, что станция стоит на целом здании, зарытом на три яруса вниз. Что там, хрен его знает. Скорее всего какое-то секретное оборудование и что-то ещё военное».
Слова Хлыща проносятся в голове Сергея за секунду. Остановившись в коридоре, Сухов думает, куда ему пойти. Вниз, на нижние этажи, или лезть наверх? Видя в кромешной темноте не далее, чем на два-три метра, Сухов представляет, где бы он спрятался, если бы был на месте Лося.
«Правильнее всего заныкаться под землёй, но если он говорил со мной по рации, значит откуда-то сверху, – Сергей озирается по сторонам. Глаза различают стены с облупившейся штукатуркой, распахнутые двери, ведущие в комнаты, шкаф с огнетушителем. – Дойду до центрального зала, – продолжает размышлять парень, – а там видно будет, разберёмся».
Сухов, закинув винтовку за спину и вытянув руку с пистолетом вперёд, идёт дальше. Коридор закругляется. В стенах, как разверзнутые пасти, чернеют дверные проёмы. У Сергея нет ни малейшего желания заглядывать в отсеки, заставленные каким-то электронным оборудованием и столами с мониторами. Страх заставляет быть осторожным. Прижимаясь в противоположной стене, Сухов тенью скользит по плитке, держа помещения на прицеле.
«Три, шесть, восемь, десять… – считает про себя количество блоков Сергей, – сколько же их тут?»
Сухова бьёт частая дрожь. И это – не холод. Страх. Линзы противогаза запотели. Дыхание учащается. Череп словно накачивают изнутри сжатым воздухом. Голову разрывает от боли. Взгляд затуманивается. Картинка дрожит. Пропадает. Коридор погружается во тьму.
– Твою мать! – шипит Сергей, оседая по стене. – Всё, допрыгался. Теперь надо ждать.
Сухов сидит на полу, тихо гундося про себя:
«Жопа! Хоть ползи отсюда!»
От мысли, что придётся красться во тьме на ощупь, Сергея бросает в жар. Пространство точно схлопывается. Парень чувствует себя песчинкой, затерянной в океане. Без визуального ориентира хочется забиться в угол, чтобы хотя бы с тыла чувствовать прикрытие.
«Как назло, – продолжает ныть Сухов, – буря закончилась, так бы молнии сверкали. Ни черта не видать!»
Сергей прислушивается к звукам, стараясь услышать хоть что-то подозрительное. Мозг сам дорисовывает картинки, ориентируясь на шорох, свист ветра, скрипы. Сухову видится, что во тьме к нему тянут лапы чудовища. Из раскрытых пастей капает слюна. Буркала горят огнём. Сергей почти чувствует, как воздух наполняется смрадом.
«Это лишь игра воображения, – пытается успокоить себя Сухов, – ничего нет, я здесь один. Только Лось где-то шарится».
Парню хочется встать и бежать сломя голову прочь из этого долбаного комплекса. Пусть его потом зачмырят. Только бы смыться отсюда – из места, где кажется оживают все страхи.
Сергей пытается подняться, но так и замирает, услышав уже знакомый птичий стрёкот, раздавшийся сзади по коридору. Сухов обращается в слух. Старается не дышать, целясь из ПМ по тьму и мысленно молясь всем богам на свете, чтобы они вернули ему способность видеть во тьме. Всё впустую. Небеса остаются глухи. Только стрёкот всё ближе, а вместе с ним по коридору разносится гулкое эхо шагов.
Бум! Бум! Бум!
Звуки отзываются в мозгу ударом набата. Сергей придерживает ладонь с пистолетом левой рукой так, чтобы оружие не дрожало. Сухову кажется, что его сопение разносится по всему комплексу. Неведомый враг всё ближе. Напрягая зрение до предела, парень почти различает размытый контур человеческой фигуры, бредущей во тьме. К звукам шагов добавляется скребущий звук, словно по плитке волочат что-то металлическое.
«Если выстрелю, то обнаружу себя, – думает Сергей, – а если тварь не одна? Всех не перестрелять. Гадство! Надо сваливать отсюда!»
Сухов как в замедленной съёмке, отползает назад, осторожно проверяя двери и ища незапертую. Пальцы шарят во тьме. Звук шагов подгоняет, страх лишает осторожности. Сергей, плюнув на конспирацию, поднимается и уже готовится дать дёру, как внезапно одна из дверей распахивается. Мелькает тень. Сухов инстинктивно поворачивается и в ту же секунду получает по голове чем-то тяжелым.
Издав булькающий звук, Сергей валится на пол. Странно, но он не теряет сознание. Только звуки исчезают и сменяются шумом в ушах. По телу распространяется слабость. Любое движение отзывается невыносимой болью в затылке.
Сквозь муть, застилающую глаза, на самой границе зрения парень видит, что над ним возвышается человеческая фигура в ОЗК. Напавший держит в руке какой-то предмет, похожий на увесистый молоток. Человек склоняется над Сергеем. Размахивается, явно намереваясь добить жертву. Во тьме мелькает монокуляр ПНВ. Незнакомец всматривается в линзы противогаза Сухова, затем переводит взгляд на нарукавную нашивку, где написаны инициалы Сергея, а под ними, маркером, грубо намалевано слово «Тень».
Человек матерится, опускает руку. Сухов чувствует, как его хватают за ноги и тащат по коридору. Голова стучит по плитке. Хочется заорать от боли, но из рта вырывается лишь тихое шипение. Мозг наконец отключается, и Сергей проваливается в спасительное забытьё…

* * *

– Лежи тихо, сука, – голос, искаженный переговорной мембраной, долетает словно издалека, – если дёрнешься, убью!
Сергей пытается продрать глаза, но лишь тихо стонет.
– Повезло тебе! Вовремя повернулся, а так бы точно по затылку получил, и всё, амба!
Сухов узнаёт голос. Заставляет себя разомкнуть веки. Ему это с трудом удаётся. В тусклом свете светодиодного фонарика, закреплённого скотчем под потолком, он видит небольшое помещение с водопроводными трубами и вентилями. На полу, как на мусорке, разбросано всякое барахло. Ближе к стене стоит оцинкованное ведро, заляпанное дерьмом. Дверь закрыта на засов. В дальнем углу, на сваленном в кучу тряпье и бушлатах, сидит человек в ОЗК. В руке он держит нож. Сквозь панорамное стекло маски противогаза на Сергея равнодушно смотрят пустые глаза.
– Лось… – шепчет Сухов, – ты чего?..
– Хорошо ползаешь для дохляка! – язвит парень. – Что, передумал подыхать? А как по рации заливал. Впрочем, я этого ждал. Только думал, вы все вместе завалитесь, а ты один припёрся, смелый, но глупый!
– Лось! Это же я! – пытается возразить Сергей, но его осекает Лось.
– Не голоси, а то они нас могут услышать!
– Кто?
– Те, кто снаружи шарится, – торопится ответить Лось, – вы же видели их.
– Мы много чего видели, – Сухов, стараясь не обращать внимания на раскалывающуюся от боли голову, чуть приподнимается и прислоняется спиной к стене.
– А зачем вы вообще сюда полезли? – интересуется Лось. – Я же говорил, что не надо приходить.
– Говорил? Кому? – удивляется Сергей.
– А… – тянет парень, – понятно. Как обычно вам ничего не сказали, а просто послали на убой. Знакомо. Батя постарался, а вы и уши развесили. Бездари! – Лось стискивает рукоять ножа, смотрит в одну точку. – Теперь вы сдохните, а меня за собой потащите, да! Это был ваш план?!
Сухов пытается сопоставить всё, что он знает, и понимает, что его лучший друг ведёт себя так же, как и остальные. Медленно сходит с ума. Стараясь не разозлить Лося, Сергей меняет тему разговора:
– Что случилось с твоим отрядом?
Лось поднимает глаза, ухмыляется.
– Ты сам всё знаешь. Дошли до складов. Появились псы. Столько, что не перестрелять. Патроны кончились. Мы дёру. Они за нами. Выход закрыт. Мы прибежали сюда, заныкались, а потом тупо перебили друг друга. Всё просто.
– А ты как выжил? – едва спросив, Сухов, видя бешеный взгляд Лося, сразу пожалел, что задал этот вопрос.
– Ты думаешь я струсил! – парень повышает голос. Затем, опомнившись, переходит на шепот: – Мне просто повезло, что меня оставили здесь караулить, а остальные, те кто выжил, пошли за оружием в то здание, откуда ты припёрся сюда. Никто не вернулся. Я только слышал выстрелы и крики, а потом всё затихло. Только эти твари вокруг бродят. Сюда правда не суются, но, если выйти, убьют. Знаешь почему ты дошел досюда? – Лось сверлит взглядом Сухова. – Они не любят шума, гром выводит их из себя, и они прячутся.
– А кто это? – спрашивает Сергей.
– Те, кто не подох. Они изменились, приспособились, не знаю точно, как это работает. Видимо та хрень, которой накрыли часть, действует на всех по-разному.
Лось осматривается.
– Видишь, сколько здесь металла, – парень окидывает рукой помещение, – он работает как экран, поэтому я всё ещё жив и не свихнулся.
– А кто шёл за мной в коридоре? – Сухов пытается сопоставить всё что узнал, собирая разрозненные части головоломки в пазл.
– Никто, – Лось тихо смеётся, – тебе это просто привиделось. У страха глаза велики. Хорошо придумано, да? Пока не столкнёшься нос к носу, не поймёшь, что реально, а что мираж. Как там, у складов. Та хрень, что спускалась с неба, и десятки псов. Этого ничего не было. Точнее собак, наверное, всего штук десять, а выглядело всё как стая голов на пятьдесят. Ты стреляешь, а их всё больше. Тратишь все патроны, а потом остаётся только бежать. И ты попадаешь сюда – в место, откуда нет выхода. Обратно уже не уйти и выбраться нельзя. Я пробовал, знаю. Если тебя не завалят эти безумцы, то стоит направиться к забору, как мозги точно выжигает. И шага не ступить. Локалки там, сям. И хер проссышь где! Ты орёшь от боли, падаешь, а они только этого и ждут, чтобы сожрать тебя! Я видел! Я знаю! Ты понимаешь, во что мы вляпались?! – Лось срывается на крик. – У нас два выхода – сдохнуть, или стать таким, как они – тварями! Поэтому я тихо сижу здесь. Никуда не высовываюсь. Вода, жратва есть. Оружие. Можно перекантоваться. А там поглядим. Только знаешь, что… – Лось лыбится, – чёрт меня дёрнул вылезти на крышу, когда я услышал вашу пальбу, и ответить тебе по рации. Лишние рты мне ни к чему. Или зарежем друг друга или жратва кончится. Для двоих здесь нет места. Надо подумать, что делать с тобой. Ты сиди, а мне надо кое с кем посоветоваться.
Лось смотрит куда-то вверх. К ужасу Сергея он замечает, что на потолке, углём, намалёвана рожица, похожая на оскаленный череп. Лось что-то шепчет. Поглаживает рукоять ножа и изредка бросает взгляд на Сухова.
– Ты так думаешь? – спрашивает Лось у рисунка и к чему-то прислушивается. – Зачем? – Лось мотает головой. Повисает пауза. – Нет, так нельзя. Он же свой, – парень стучит рукой по стене, – я не могу! Нет! Давай потом поговорим, хорошо? Только не обижайся. Торопиться нельзя. Время ещё есть.
Сергей слушает Лося с открытым ртом, понимая, что остался один на один с сумасшедшим. Пока Лось разговаривает сам с собой, Сухов пытается сообразить, что делать дальше. Оружия нет и неизвестно, куда Лось спрятал винтовку и пистолет. Где они находятся, тоже не понятно. Может на нижнем ярусе комплекса. Буря стихла, а по словам Лося, теперь наружу лучше не выходить.
«Что же делать, – Сергей искоса смотрит на Лося, который, поднявшись и прислонившись к стене, что-то выводит на ней остриём ножа, – если экранировка станции и действует, то только временно. Останусь, он или порешит меня, или выкинет наружу, как щенка, к этим тварям. Значит надо свалить, но с оружием. Так хотя бы шанс появится».
– Эй! – окликает Сухов Лося. – Разговор есть.
– Шшш… – Лось приставляет палец к маске. – Не мешай, я думаю.
– Слушай, – Сергей решает зайти издалека, – может, мне стоит сходить на разведку? Может я смогу дойти до забора и найти выход?
– Ты тупой! – взрывается Лось. – Я же сказал, там мозги варятся! Ты даже стрелять не сможешь. Надо ждать утра. Они не любят свет. Прячутся. Может тогда что-нибудь с тобой придумаем. Поспи пока. Нам надо отдохнуть.
Резкая смена настроения пугает Сергея ещё больше, чем крик. Решив идти до конца, Сухов настаивает:
– Меня могут хватиться. Винт с Митяем и Хлыщ припрутся сюда, и что тогда мы будем делать, а?
– Я не убил тебя, когда ты показался на дороге, только потому, что не хотел шуметь, и ты был один, – цедит Лось, – если они решат прийти, то я их завалю. Иначе не справиться. Ты же поможешь мне, да? Вдвоём-то мы их точно перестреляем! Слушай, – восклицает Лось, – а может так должно быть? Ты пришел, чтобы помочь мне? Или мы или они. Так шансов больше. Точно! Ждем, когда они пойдут, и перебьём всех!
Лось начинает тихо смеяться. Сухов, ухватившись за идею, пришедшую ему в голову, как за соломинку, решает подыграть другу.
– А оружие мне вернешь? – Сергей поднимается, – Как же я без винтовки смогу помочь тебе?
Лось резко перестаёт смеяться. Поворачивает голову. Смотрит на Сергея, а затем срывается с места. Подбежав к Сухову, Лось приставляет нож к его шее. Сквозь маску видны безумные глаза. Зрачки расширены.
– Ты меня за идиота держись?! – взрывается Лось. – Какое на хер оружие! Чтобы ты грохнул меня?! Погоди-ка… – парень давит на нож, – а может тебя специально послали, чтобы ты убил меня? Втёрся в доверие и выпустил кишки? Нее… – тянет Лось, – выкуси!
Парень размахивается, собираясь воткнуть нож в горло Сергея. Сухов, понимая, что второго шанса не будет, стараясь унять дрожь, подаётся вперёд, сокращая дистанцию, и резко, что есть дури, бьёт Лося головой в стекло противогаза. Слышится треск. Стекло разбивается. Воспользовавшись заминкой, Сухов, разом вспомнив всё чему его учили, наступает на ногу Лося и с силой толкает его.
Потеряв равновесие, Лось грохается на спину. Не теряя ни секунды Сергей пинает его носком ботинка в челюсть.
На!
Слышится хруст. Голова Лося дергается. Раздаётся стон. Страх придаёт силы. Сухов снова бьёт Лося ногой по голове. Ярость застилает разум. Сергей, нанося удар за ударом, действует как хорошо смазанный механизм. Парень вымещает всю накопленную злость на друге. Вид крови действует как стимулятор. Хочется размозжить череп. Сухов, испугавшись этой мысли, заставляет себя остановиться. Затем, внезапно, точно действуя по чьему-то указанию, хватает валяющийся на полу нож и заносит лезвие над грудью свихнувшегося человека.
Внутренний голос шепчет: «Давай! Убей его! Вырежи ему сердце!», но Сергей медлит с ударом, вглядываясь в глаза Лося, пытаясь отыскать в них проблеск разума.
– Чего ты ждешь? – шепчет разбитыми губами Лось. – Ты же пришел сюда ради этого! Ну!
Сухов мотает головой.
– Нет, живи, мы выберемся отсюда вместе, – Сергей опускает нож. Глаза лихорадочно шарят по помещению. Сухов ищет верёвку или тряпку, чтобы связать Лося. Взгляд утыкается в моток скотча, валяющийся на полу. Метнувшись за ним, Сергей подбирает его и вернувшись начинает методично обматывать запястья Лося, а потом ноги.
– Что, справился? – лыбится чистильщик. – А дальше что?
– Дальше? – откликается Сухов. – Ты останешься здесь, я запру тебя и вернусь к отряду. Мы придём и что-нибудь придумаем.
– Ага, – смеётся Лось, – по дороге тебя грохнут, а я подохну от жажды и голода. Хороший расклад, только я на такое не подписываюсь!
– Есть идеи получше? – спрашивает Сергей, отмечая про себя, что хоть Лось и «поплыл», мозги у него работают. – Вместе мы идти не можем. Оставаться – тоже не вариант. Значит надо идти.
– А эти снаружи тебя сожрут! Буря-то кончилась! Лучше развяжи меня, – Лось дёргается, – надо вместе идти.
Не поддаваясь на уговоры, Сухов мотает головой.
– Я уже решил. Подумай, или ты говоришь мне, где спрятал оружие, или мне придётся идти с одним ножом. Это и твой шанс на спасение.
Сергей замечает, что глаза Лося проясняются, словно в нём одновременно уживаются два человека – нормальный и сумасшедший.
– Давай так, – предлагает Лось, – ты связываешься по рации с Винтом и говоришь ему, чтобы они дёргали сюда, а мы просто сидим и ждём. Зачем тебе рисковать?
Сухов чувствует в словах подвох. Сергей понимает, что Лось хочет, чтобы отряд вышел из ЦРП. Заманивает в ловушку.
«Он что-то недоговаривает, – думает Сухов, – видимо знает больше. Или… – парень задумывается, – он действует заодно с ними?»
– Это всё видения, – шипит Лось, словно прочитав мысли друга, – они показывают всякую хрень, путают тебя, а потом ты подыхаешь, так и не узнав почему. Сказать тебе, что я видел? – Лось зло смотрит на Сергея. – Ад! Только вместо грешников и чертей мы сами!
Сухов удивлённо смотрит на Лося, не понимая, откуда у него взялись такие мысли. Он и сам чувствует, как в голову заползают странные мысли, точно кто-то нашептывает. Голоса звучат прямо в мозгу. От этого можно свихнуться. Сухов понимает, что часики тикают. Время на исходе. Чем дольше здесь, тем сильнее доза воздействия неизвестного оружия. Если сидеть и ждать, проблема не решится, а вот сойти с ума можно запросто. И стать таким, как Лось. Сергей решается.
– Я ухожу.
Сухов поднимается и направляется к выходу.
– Стой! – орёт Лось. – Куда, тварь?! А я? Так и оставишь меня здесь, связанным как барана?! Лучше просто убей!
– Тогда у тебя не будет шанса, – равнодушно отвечает Сергей, – ты же знаешь мои способности, я рассказывал тебе. Я смогу найти выход. Только поищу сначала оружие, а это лишнее время.
Сухов берётся за засов.
– Оно там! – сдаётся Лось, мотая головой.
– Где? – Сухов поворачивается.
– Как выйдешь, повернешь налево, пройдешь прямо по коридору метров десять. Третий отсек. Не перепутаешь. Там табличка висит, написано «ЗИП 5». Я там всё сложил. Здесь так, берлога, чтобы дрыхнуть.
– А тут почему не хранишь? – удивляется Сергей.
– Да застрелился бы уже, – смеётся Лось, – а так пока дойдешь, сто раз передумаешь. ПНВ и рация здесь, там, под тряпьём, в углу. Ещё «турбо» осталось, и кое-что ещё. Есть чем закинуться.
Сухов, не совсем понимая почему Лось так расщедрился, кивает. Забирает ништяки, закидав их в замызганный рюкзак, нацепив на голову монокуляр прибора ночного видения включает его. Мир окрашивается зелёным цветом.
– Даю слово, что вернусь за тобой, – Сергей смотрит на связанного Лося.
– Кто знает… – тянет парень, – мотай уже отсюда.
Сухов выходит из бокса. Запирает дверь. Лось, слыша звук удаляющихся шагов, улыбается. Переворачивается на живот и отталкиваясь ногами ползёт к куче тряпья. Раскидав его, он достаёт из кармана одной из курток нож. Разрезав скотч, Лось, откинув бушлат, берётся за металлическое кольцо, вделанное в небольшой люк. Открыв его, Лось, со словами: «Ну Сухов, ты и еблан!» – ужом проскальзывает в технический лаз.

* * *

Пятнадцать минут спустя. Станция спутникового слежения. Верхняя смотровая площадка у параболической антенны 

Шшш…
Сергею кажется, что звук помех в радиоэфире слышен на многие сотни метров вокруг.
– Мля, – Сухов, оглядев с крыши здания окрестности и удостоверившись, что никто не вылез, снова нажимает клавишу вызова на рации. Стараясь говорить тихо, он произносит:
– Винт приём, это Тень.
Парень отпускает тангенту, надеясь услышать ответ командира. Тщетно. Выругавшись, Сухов решает попытаться ещё раз, а потом спуститься вниз по наружной лестнице и идти в сторону виднеющегося вдали забора. Сергей осматривается по сторонам. В монокуляре ПНВ он напоминает какое-то диковинное насекомое.
«Так, – думает Сухов, – пока ничего страшного не случилось. Даже голова меньше болеть стала».
Сергей уже готовится выключить рацию, как она оживает.
– Тень. Приём. Это Винт.
Сухов резко жмёт на клавишу.
– Винт! – тараторит Сергей, старается не сорваться на крик. – Я на месте. Лось жив. «Чердак» у него конечно поехал, но вроде не совсем ещё. Я связал его и запер. Он лежит на станции внизу. Отсек номер 57 Б. Третий уровень. Я иду искать выход из части.
Тангента опускается.
– Тень! – доносится из рации. – Живо к нам! Это приказ!
– Не могу, – отвечает Сухов, – нам надо уходить. Останемся, подохнем. Пока ходоков нет (так Сергей про себя назвал выживших умалишённых), мне надо попытаться. Если доберётесь до станции, ныкайтесь внутри. Металл уменьшает воздействие этого оружия.
– Я сказал бегом! – орёт Винт. – Или ты тоже спятил?
– Нет! – Сергей уже пожалел, что вызвал командира, но уйти, не рассказав ребятам о связанном Лосе, он не мог. – Найду выход и вернусь.
– Сух… – Винт не успевает договорить, как Сергей вырубает рацию.
«Ночь какая-то бесконечная, – тоскливо думает Сухов, закидывая винтовку за спину, – тянется и тянется как резина».
С одной стороны, Сергей хочет плюнуть на всё и вернуться к ребятам, но страх и желание выжить заставляют усиленно думать.
«Если вернусь, то с чего начали, тем и кончили, – размышляет Сухов. – Значит, надо попытаться. Лось же выжил, авось проскочу!»
Сергей боится себе признаться, что одна мысль о том, что снова придётся идти через поля, заставляет его потеть. А больше всего его страшит перспектива снова оказаться в одном здании с людьми, у которых в любую секунду, по мере накопления дозы «озверина», снесёт крышу, и они начнут стрелять и резать друг друга.
«Уж лучше ещё раз в ночи прошвырнуться, выход поискать, – заканчивает мысль Сергей, – один и сам по себе, значит и косяки только мои».
Парень уверенно берётся за поручни лестницы. В этот момент из-за туч проглядывает полная луна. Бледный диск оскалом черепа пялится на мир, раскинувшийся внизу. Сергей уже готовится спускаться по лестнице, как на самой границе зрения он замечает движение. Сухов оборачивается. Скользит взглядом по полю. Глаза шарят по тарелкам антенн, невысоким зданиям, затем фокусируются на пруду, покрытом зыбким туманом. Сергей замечает, как по полю, недалеко от складов скользит тень. Существо идёт пригнувшись, странно переставляя ноги.
Сухов пытается рассмотреть его, но кратности ПНВ не хватает. Выматерившись, Сергей поднимает «циклопа» над головой и сдёргивает с плеча лямку «мосинки». Приникает к прицелу. Тень медленно ведёт стволом справа налево. Свет луны позволяет разглядеть существо. Винтовка на мгновение останавливается. Сухов вздрагивает, словно увидев что-то страшное, а затем встаёт в полный рост, продолжая вглядываться в сумрак.
– Е…ба…ть! – шепчет Сергей. – Он же подох!
Сухов видит, как выродок, которого, как думали чистильщики, разорвали псы, когда они перелезали через забор, осторожно идёт вдоль стены длинного одноэтажного здания. Урод останавливается. К чему-то принюхивается. Затем падает на землю и пролезает под покосившейся дверью внутрь строения. Теряясь в догадках, Сергей мысленно решает, что ему теперь предпринять.
«Судя по тому, как он уверенно шел, – думает Сухов, – он здесь не в первый раз. Неужели… – догадка молнией пронзает разум парня, – он здесь живёт? Да теперь всё сходится… – Сергей вспоминает, что мародёр на допросе рассказал, что они поймали выродка, когда тот шарился на окраине посёлка, – значит, на него не действует оружие, которым обработали часть, и он не сошёл с ума?»
Сухов улыбается про себя, вспомнив как выглядит выродок и что понятие «нормальный», к нему мало относится.
«Впрочем, как и ко всем нам, – продолжает мысленную беседу с самим собой Сергей, – надо выцепить его, может, что узнаю».
Сухов спускается вниз по лестнице. Надвигает ПНВ. Сдёрнув с плеча захваченный в закромах Лося АКСУ-74У, Сергей осматривается. В зелёном свете территория, изъязвлённая промоинами и лужами, наполненными вязкой жижей, кажется не такой страшной, как на самом деле. Это придаёт уверенность.
Парень добегает до РЛС. Замирает возле опор антенны. Прислушивается к звукам. Ничего. Часть кажется вымершей. Помня о возможности миражей, Сергей держит ухо востро. Ствол автомата шарит по сторонам. Наметив маршрут, так чтобы не отсвечивать на открытой местности, Сухов срывается с места.
Здание.
Стена.
Остановка.
Сергей прижимается к облупившейся штукатурке. Сердце бешено колотится в груди. Страх застилает разум. Хочется стоять и не шевелиться. Ждать утра. Только бы не покидать это кажущееся безопасным место.
Сухов старается перебороть страх. Глубоко дышит. Успокаивается. Голова поворачивается то влево, то вправо.
«До склада с выродком остаётся метров сто. Главное добежать. Только бы никого не встретить. Где же ходоки могут ныкаться? – мысли скачут в голове как стая потревоженных летучих мышей. Сергей сжимает и разжимает рукоять автомата. Оружие придаёт уверенности. – Пошёл! – мысленно приказывает себе Сухов».
Парень, стараясь не шуметь, бежит по едва различимой дорожке к группе антенн. Едва он ступает на грунтовку, как мир перед глазами подёргивается размытой пеленой. В ушах появляется шум. Сергей оборачивается. Здание станции точно отдаляется, а затем пропадает из вида. Сухов сдёргивает ПНВ. Пытается разглядеть тарелку антенны, но не видит её. Парня охватывает ужас.
У Сергея подкашиваются ноги. Он падает на землю. Шарит вокруг себя чувствуя, как пальцы проваливаются в вязкую холодную жижу. Это немного успокаивает.
«Значит, я не сошёл с ума и зрение меня не обманывает, – Сухов старается вжаться в грязь, – просто не вижу и всё. – Сергей старается взять себя в руки. – Если это мираж, то надо просто отползти назад, и я вернусь откуда начал. Может быть, оружие действует где пусто, а где густо, а я вляпался».
Парень, осторожно перебирая руками и ногами, ползёт обратно. Метр. Два. Три. Сергей оборачивается. Ничего. Всё та же муть перед глазами как у слепца.
От страха хочется заорать. Сухов думает, что он ошибся, когда падал, и что-то напутал со стороной куда ползти.
«Нет, этого не может быть! – мысленно орёт Сергей. – Это просто очередное видение!»
Сухов с трудом поднимается. Его шатает как пьяного. Кровь стучит в висках. Держа автомат наготове, Сергей оглядывается. Мир подёрнут серой дымкой. Всё искажено. Ориентиры исчезли. Дорога под ногами кажется зыбким болотом. Понять, куда идти, невозможно. Сухов решает продвигаться вперёд.
Шаг. Сергею кажется, что он проваливается по щиколотку в болото. С трудом выдернув ногу, парень делает второй шаг. Накатывает слабость. Оружие прибавляет в весе. Движения даются с огромным трудом. Тело словно налито бетоном. На ногах точно висят пудовые гири. Хочется лечь и не шевелиться. Сергей заставляет себя сделать ещё шаг. Ощущения, словно идешь под водой.
«Давай! – мысленно приказывает себе Сухов. – Иди! Надо!»
Внезапно, недалеко, слышится тихий говор. Сергей замирает, прислушиваясь к звукам. Секунда. Другая. Сухов вздрагивает и до хруста в костяшках сжимает рукоять автомата. Слух его не обманывает. Метрах в десяти раздаётся характерный клёкот ходоков…

Часть четвёртая
По делам узнаете их…

Глава 15
Сход

Собирают ли с терновника виноград, а с репейника смоквы?
Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые.
Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые.
Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь.
И так, по плодам их, узнаете кто они…
Евангелие от Матфея

2033 год. Монастырь в селе Марково 

Воспоминания – это зверь, который пожирает тебя изнутри. Раз начав, он не остановится, пока от тебя не останется пустая оболочка – тело, лишённое души. Я точно поднимаюсь с глубины, продираясь сквозь толщу чёрной воды. Поверхности не видно. Воздуха не хватает. Легкие разрывает от боли. Я задыхаюсь, но отчаянно гребу руками, пытаясь обогнать смерть.
Безумно хочется жить. Даже таким ущербным, с искорёженным мозгом и ненавидящим себя за всё, что совершил. Воздух заканчивается. Я задерживаю дыхание, но рот сам собой судорожно открывается. В горло хлещет вода. Жидкость заполняет лёгкие, и я медленно скольжу в объятия холодной бездны…
От ужаса я открываю глаза и внезапно понимаю, что всё ещё лежу у себя в комнатушке, распростёршись на полу. Подбородок жутко болит. Видимо, когда я упал с кровати, то ударился им о деревяшки.
«Бывает же такое, – думаю я, поднимаясь с пола и вспоминая всё, что увидел во сне. Ребята, Лось, выродок, безумцы и псы. «Гудок» мне кажется каким-то дьявольским местом – территорией, где не действуют привычные всем законы, и ты оказываешься по ту сторону реальности. В этот раз я не увидел, чем закончилась та вылазка. Мозг, словно спасая меня от самого страшного, отключился, не дав досмотреть то, что произошло после того, как я услышал говор ходоков. Если я когда-нибудь и надумаю рассказать об этом, то только под пытками. Внезапно меня осеняет. – Неужели, то что произошло потом, и есть та точка невозврата – мой грех, за который я расплачиваюсь до сих пор?»
Кто знает. Ответа нет.
Я слышу за дверью тихие голоса. Прислушиваюсь. Что говорят, не разобрать, но по шуму удаляющихся шагов понимаю, что двое или трое направляются к выходу из братского корпуса.
Пора вставать и мне. Хватит валяться. Не успеваю я об этом подумать, как в дверь раздаётся тихий стук.
– Кто там? – спрашиваю я, удивляясь, как неуверенно прозвучал мой голос.
– Это Данила, – бубнят в ответ, – Эльза прислала. Все идут в трапезную. Вам тоже надо… – парень мнётся, – со всеми быть.
Я встаю. Пальцы и пятки обжигает холодом. Мысленно я матерюсь. Из всех щелей дует, поэтому неудивительно, что здесь так холодно.
«Странно, – думаю я, – пока валялся, даже не заметил, как здесь чертовки холодно. Спать можно только в одежде».
– Сейчас, – отзываюсь я, – иду.
Я подхожу к двери. Отпираю засов. Открываю створку. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоит тот парень, которого я видел, когда меня привезли в монастырь и потом мыли.
– Держите, – здоровяк протягивает мне тёплую одежду – телогрейку и ватные штаны.
– Да вроде, мне Эльза уже приносила, – я киваю на табурет, на котором лежит куртка.
– Ну… так… – тянет Данила, – это… от меня… пусть будя… пригодится.
Не знаю почему, но мне в голову неожиданно приходит мысль о подношениях, которые приносили индейцы белым, когда впервые увидели европейских завоевателей. Стараюсь не рассмеяться и, сделав морду кирпичом, говорю:
– Спасибо!
– Ну, я это… – парень краснеет, – жду, только быстрее надо, а то запоздать можем.
– Угу, – киваю я. Закрываю дверь. Одеваюсь так быстро, как только могу. – Я готов, – говорю я через минуту, выходя в коридор.
Данила не отвечает, только протягивает мне шапку-ушанку.
– Там холодно, – парень явно скуп на длинные предложения, хотя на тупого не похож, – снег и ветер.
– Веди, – я напяливаю шапку и, как мне кажется, становлюсь похож на лесоповальщика из старых фильмов о заключенных.
Мы идём по коридору опустевшего братского корпуса. Данила сильно прихрамывает, и я замечаю, что одна нога у него короче другой и словно подвёрнута носком вовнутрь.
«Мутации? Родовая травма? Болезнь? Здесь, что, все такие – ущербные?», – у меня в голове роятся сотни вопросов, но, как я уже понял, в этом месте лучше помалкивать и наблюдать. Ответы сами придут.
– Сейчас почти двенадцать дня, – говорит Данила подходя к выходу, – время трапезы, потом назначен сход. – Парень озирается, хотя рядом никого нет. Нагнувшись, он по-заговорщицки шепчет:
– Отец-настоятель сказал, что община решит, что делать дальше с вами. Оставить или выгнать.
– Давай на ты, – предлагаю я, – а то я чувствую себя стариком.
– Ладно, – нехотя соглашается парень, отворяя дверь.
Мы выходим на улицу. Снежный вихрь бросает снег в лицо. Холод обжигает. Щиплет кожу. Мне это нравится. Чувствую себя живым, а не куском мяса, распятым на кресте.
Наст скрипит под ногами. Мы с Данилой идём молча. Каждый думает о своём. Не знаю, что у парня на уме, но я ему доверяю. Словно я его знаю давно, и мы ходили с ним в разведку.
Мы обходим здание церкви. Проходим ещё метров тридцать. Странно, но на пути нам никто не попадается. Словно монастырь вымер. Я поворачиваю голову, смотрю по сторонам. Вижу только, что на сторожевых башнях по-прежнему стоят дозорные, а на колокольне враскачку ходит какая-то странная, точно приплюснутая фигура.
– Как Андрий ударит в колокол, начнётся трапеза, – тараторит парень, – все уже собрались, нам нельзя опаздывать, отец-настоятель будет сердиться!
Мы прибавляем шаг. Заходим за поворот и упираемся в длинное, похожее на склад приземистое здание с двускатной крышей. Трапезная – явный самострой, словно слеплена из того, что было под рукой. В ход пошли бревна, доски, профлист, кирпич. В двух местах из стены выведены дымоходы – простые оцинкованные трубы, из которых валит дым.
«Значит, возвели уже после Удара, – думаю я, – окон нет, наверное, стекол не нашли, хотя вытащить можно было. Сколько сейчас заброшенных зданий».
– Пришли, – Данила явно волнуется, – как зайдём, меня держись и вопросы не задавай. Молча всё делай.
Я равнодушно киваю, хотя волнение парня передаётся и мне, точно мы идём не обедать, а как минимум держим экзамен.
В воздухе пахнет жрачкой. Снег перед строением хорошо утоптан. Видимо прошло много народа. Мы поднимаемся по ступеням невысокого крытого крыльца. Три деревянных ступени отзываются жалобным скрипом под нашей тяжестью. Лестница и верхняя площадка тщательно очищены от наледи, причём совсем недавно. Данила зачем-то делает глубокий вдох и открывает дверь.
Мы проходим в тамбур, если так можно назвать довольно большое помещение, на стенах которого, на вбитых гвоздях, развешана верхняя одежда. Сквозь щели в стенах пробивается тусклый свет. Я снимаю ватник. С трудом нахожу место куда его повесить. Данила помогает мне и тоже вешает свою куртку. Мне кажется, что я слышу приглушённые голоса. Парень делает знак рукой, чтобы я шёл за ним.
Проходим в коридор. Ещё одна дверь. Данила отворяет её, и я оказываюсь в обширном зале.
«Едрить твою! У них есть газ?! – думаю я, заметив, что на стенах, затянутых фольгированным материалом, висят лампы, похожие на старинные светильники, а от них тянутся шланги, вставленные в красные металлические баллоны. – Неплохо устроились!»
Правда, лампы светят не ярко, горя чахлым желтым светом, но всё лучше, чем палить факелы. Приглядываюсь. В начале и в конце помещения стоят жарко растопленные «буржуйки», сделанные из металлических бочек.
Едва я захожу, люди – несколько десятков человек, сидящие на скамейках за длинными сколоченными из досок столами, уставленными тарелками с нехитрой едой, поворачивают головы. Пялятся на меня.
На лицах играют неясные тени. Мужчины, женщины, старики, молодежь, а также уроды, чьи лица обезображены мутациями и болезнями, внимательно глядят на меня. Я почти физически ощущаю, как меня прощупывают, оценивают, боятся, проклинают и просто равнодушно смотрят. Детей не видно. Меж собравшимися идёт тихий говор. Глазами ищу Эльзу и Яра. Не нахожу их. Замечаю, что в конце самого длинного стола сидит священник. Отец-настоятель поднимает руку. Разговоры тотчас прекращаются.
Данила чуть толкает меня в спину. Я делаю неуверенный шаг, как раздаётся удар в колокол. Звон жалобно разносится в морозном воздухе. Я невольно вздрагиваю. Не знаю, дурной это или хороший знак.
– Садись вон там, – шепчет Данила, вытягивая руку и указывая на стол, за которым сидят одни бородатые мужчины.
Я, стараясь не смотреть в глаза общине, делаю несколько шагов вперёд и застываю возле лавки. Искоса оглядываю сидящих, отмечая про себя, что они сильно отличаются от остальных. Скорее всего это воины. Это сложно описать словами, скорее возникает чувство, стоит лишь заметить шрамы на руках и лицах. Цепкие настороженные взгляды. Сильные жилистые пальцы. От бойцов веет уверенностью и угрозой.
– Чего замер? – задаёт мне вопрос один из них – лысый, коренастый, лет пятидесяти. В отличие от остальных у него жидкая борода и восточный разрез глаз. – Садись, в ногах правды нет. – Он протягивает мне руку: – Азат.
– Сергей, – подумав, какое имя выбрать, отвечаю я, пожимая твёрдую как сталь ладонь, покрытую следами от ожогов.
Я сажусь на скамейку. Данила тоже садится рядом. Поднимаю голову. Только сейчас я замечаю, что всё это время на нас смотрел священник. Он точно чего-то выжидал. Старик поднимается.
– Братья и сестры! – начинает священник. – Поприветствуйте Сергия! Он прошел долгий путь и в итоге Господь привёл его к нам! Вы спросите почему? – видя, что люди затаив дыхание слушают речь, отец-настоятель продолжает: – Знает лишь он! – старик вытягивает указательный палец вверх. – Его власть! Его воля! Не наша! Но наша ответственность в том, что мы должны разобраться, кто есть он, – старик сурово смотрит на меня, и от этого холодного взгляда мне хочется сбежать, – благо иль худо для нас! В этом суть. В этом предназначенье и испытанье. Не быть слепцами, но быть мудрыми, ибо как говорится, не судите, да не судимы будете. Ибо каким судом судите, таким будете судимы! И какою мерою мерите, такою и вам будет отмерено! Подумайте над этими словами, а пока время трапезы. Ешьте, а то остынет.
Старик садится. Люди не заставляют просить себя дважды. Судя по стуку ложек и вилок о тарелки, каждый торопится закинуть в рот как можно больше и быстрее. Я решаю последовать примеру общины. Тем более, что я жутко голоден, а на столе передо мной стоит алюминиевая миска, до краёв наполненная мутной, но вкусно пахнущей похлёбкой. Что-то отдалённо похожее на ломоть чёрствого чёрного хлеба и кружка с какой-то, судя по запаху, травяной настойкой. Давно я не ел горячего. Запускаю ложку. Помешиваю суп, в котором плавает зелень, какая-то крупа, немного грибов и… к моему удивлению, кусочек мяса. Не крысятина или собачатина, эту дрянь я ни с чем не спутаю, один запах чего стоит, а вполне себе мясо, с виду похожее на свинину.
Нехорошее предчувствие зверем шевелится в душе. Я слишком хорошо знаю человеческую породу, чтобы так слепо во всё верить. Украдкой оглядываюсь. Вижу, как все уплетают суп за обе щеки и берут добавки, которую щедро разливают двое парней, нося по рядам огромные кастрюли с половниками.
«Неужели… – я гоню страшную мысль прочь, – они все…»
– Ты давай, налегай, – шепотом говорит Данила, пихая меня локтем, – тебе силы нужны будут, не боись, свинина это, не каждый день конечно, но сегодня можно.
Парень улыбается и, повернувшись, знаком подзывает к себе прислужника с кастрюлей. От сердца отлегло. Я осторожно запускаю ложку в рот, смакую похлёбку, которая кажется мне самой вкусной едой, что я ел за последние годы. Глотаю. Горячо. Давлюсь. Кашляю. Чем навлекаю на себя осуждающие взгляды сидящих рядом со мной.
Я виновато смотрю по сторонам. Стараюсь даже потише стучать ложкой о миску. Отламываю кусочек от ломтя. Неуверенно кладу его себе в рот. Жую. Хм… Странно. Похоже на заплесневелый хлеб. Вот только чувствуется что-то ещё, какой-то посторонний горьковатый привкус. Проглатываю. Неожиданно ловлю себя на мысли, что хлеб, если эту массу конечно можно так назвать, пахнет дубом и землёй. Но вполне съедобно и даже вкусно. Отламываю ещё кусок и шепотом спрашиваю у Данилы:
– Откуда у вас хлеб? Вы что пшеницу выращиваете?
Парень улыбается. Мотает головой.
– Нее… – тянет он, – столько пшеницы не вырастить. Это наши поварские додумались макароны отваривать, а потом в буханки запекать. У нас этого добра навалом, продовольственные склады в своё время прошерстили, затарились. Просрочка конечно, но если хорошо отварить, то есть можно.
– А привкус? – не унимаюсь я.
– Это толчёная кора дуба, – продолжает ликбез Данила. – Добавляют, чтобы запах плесени отбить и для дёсен полезно, чтобы не кровили.
– Понятно, – я закидываю в рот ещё кусок «хлеба» и допиваю, прямо через край миски, похлёбку. Потом беру мякиш и дочиста вытираю им тарелку перед тем, как его съесть. Замечаю, что так делают все. Голод – лучший учитель. Каждая крошка идёт в дело.
– Вкусно? – спрашивает Азат.
Я киваю.
– Это он ещё нашего «земляного кофе» не пробовал, – с издёвкой в голосе говорит дюжий малый, сидящий напротив меня. Я вижу, как он сжимает кружку так, что белеют пальцы. – Принесло к нам залётного, – продолжает боец, недобро глядя на меня, – посмотрим, что сход скажет.
Остальные смотрят на него. Азат качает головой. Я молчу, пытаясь сообразить, что это за напиток и чем вызвана его злоба ко мне.
В этот момент слышится удар колокола. Священник поднимает руку.
– Братья и сестры! – зычно говорит старик.
Те, кто не успел, сразу прекращают есть. Все смотрят на отца-настоятеля.
– Время пришло.
Мне кажется, что на этой фразе пламя газовых светильников дернулось.
– Не расходиться. Как только уберут со столов, вы выслушаете моё слово, а потом его! – старик показывает на меня. Я вздрагиваю. – От того, что он скажет, мы решим, как поступить с ним.
Священник говорит так, словно меня нет в помещении. От этого мне становится не по себе. Если бы не Данила, то я бы встал и ушел. Я понимаю, что так меня испытывают, но от этого не легче. Еду со столов быстро убирают. Я стараюсь не смотреть по сторонам, мысленно прикидывая, что может произойти дальше.
«Устроят судилище? – предполагаю я. – Будут попрекать прошлым? Если женщины станут голосить, это хуже всего. Уже проходили, – я мысленно усмехаюсь, вспоминая как визжали бабы тогда в Убежище, когда меня волокли по коридору. Настроение толпы меняется быстро. Это я хорошо усвоил».
Тем временем со столов уже убрали. Затем их развернули вместе с лавками, так что образовался неширокий проход, ведущий к столу, за которым сидит отец-настоятель. Люди рассаживаются.
«Что же, – я невесело улыбаюсь, – представление начинается».
Надеюсь, что придут Эльза и Яр. Так мне будет легче. Хоть кто-то кого я знаю. Данила не в счёт, я его слишком мало знаю.
Дождавшись, когда все рассядутся, священник знаком руки подзывает меня.
– Давай, – шепчет Данила, подбадривая меня, – всё получится!
Я поднимаюсь с лавки и иду вперёд. По стенам пляшут огненные всполохи. Лица людей похожи на тени. Странно, но от волнения не осталось и следа. Чем ближе я подхожу к священнику, тем увереннее звучат мои шаги. Внутри меня словно что-то просыпается. Это чувство сложно описать словами. Злость, смешанная с яростью. С одной стороны, я благодарен, что меня спасли, но с другой, я никому не позволю копаться в моей душе и не стану выворачивать её наизнанку перед всеми. Кто они такие, чтобы решать, достоин я остаться здесь или меня можно выкинуть как сломанную вещь.
Мысли бегут как товарняк. Точно грузовые вагоны мелькают перед глазами, а вместе с ними проносится вся жизнь. Прошлое и будущее. Я ни о чём не сожалею. Даже если бы появилась возможность всё изменить, я выберу этот же путь…
Я подхожу к священнику. Стою. Думаю, что мне дальше делать, чувствуя, как спину жгут десятки взглядов. Толпа едва слышно переговаривается. Слов не разобрать, да мне и всё равно.
– Садись, Сергий! – в голосе старика чувствуется сталь.
Я опускаюсь на стул, который стоит сбоку от него. Нас разделяет не более метра. Отмечаю, что стул намеренно поставили так, что я сижу вполоборота, чтобы не оказаться спиной к толпе. Хитро. Я могу одновременно разговаривать с отцом-настоятелем, а люди видят моё лицо.
Старик смотрит на меня. Потом переводит взгляд на людей. Разговоры сразу прекращаются. Священник подбрасывает в «буржуйку» дрова, вытягивает руки, греясь от жара, идущего от печки.
– Присоединяйся, – старик смотрит на меня, – здесь холодно, а разговор предстоит долгий.
Я уже не удивляюсь, что священник может говорить так, словно остальных просто нет. Пододвигаю стул ближе. Протягиваю руки. Чувствую, как тепло разливается по телу. Красные отблески пламени играют на лице старика. Смотрю в его глаза. В них полыхают искры. Мне становится не по себе.
– Сергий, ты веруешь? – неожиданно спрашивает меня священник.
Я теряюсь. Поворачиваю голову глядя на толпу, тяну время, но старик приказывает:
– На меня смотри! Не думай о них! Отвечай! Живо!
В его голосе чувствуется такая власть, что я невольно вздрагиваю. Слова застревают в глотке.
– Я… не знаю… – выдавливаю я.
– Тогда, во что ты веришь? – священник вопросительно смотрит на меня.
Повисает пауза. Меня словно скручивает судорога. Спазм. Мне не нравится этот разговор. И дело даже не в людях, которые сидят в нескольких метрах от меня. Просто впервые за столько лет я теряюсь. Подыграть ему? Но для чего? Мне кажется, что старик видит меня насквозь. Я решаю обострить ситуацию.
– В себя, – тихо отвечаю я.
По толпе идёт неодобрительный гул. Старик качает головой.
– Тихо вы там! – прикрикивает он на собравшихся. – Хорошо, – обращается священник, – а почему?
Признаться честно, меня начинает бесить этот разговор, но по крайней мере мне не задают вопросы о прошлом. Не копаются в нём – в моём личном.
– Потому, что я до сих пор жив.
– Это говорит твоя гордыня, – священник ворошит палкой угли, – и боль утраты, но не ты.
– Мы все, что-то потеряли, – отвечаю я.
– Твоя правда, – старик смотрит на меня прищурившись. – Только не прикрывайся всеми, отвечай за себя! Или ты думаешь, что всё, что случилось, это – только твоя заслуга?! Твоя ноша? Или они все, – священник обводит рукой зал, – оказались здесь по своей воле или по стечению обстоятельств?
Если бы я мог, то вскочил бы и убежал отсюда. Нёсся куда глаза глядят. Только бы не проворачивать внутри себя ту боль, что снова восстаёт во мне.
Я смотрю на людей. Они смотрят на меня. Десятки пар глаз. И я не вижу в них осуждения.
– Мне не нужно, чтобы ты ворошил прошлое, – продолжает старик. – Просто круг должен замкнуться, и ты сам должен провернуть этот маховик. Сам. И самое главное, если ты не знаешь ответ, или не хочешь его признавать, не ври мне, ответишь потом. Просто выслушай меня, – священник глубоко вдыхает, – мы уже говорили с тобой на эту тему. Повторять не буду. Тем более, причина, по которой ты здесь оказался, личная и не мне выносить её на обсуждение, но моё право сказать, что так должно и быть. Он вёл тебя! – священник вытягивает указательный палец вверх. – Не ты избрал этот путь, но тебе по нему идти, и каким будет финиш, ещё не известно.
Я поднимаю удивлённые глаза. Смотрю на старика. Во мне растёт крик. Хочется заорать: «А как же разговоры о том, что всё предрешено заранее и мы не в силах изменить свою судьбу?!»
Судя по тому как бровь священника поползла вверх, он может читать мысли. Хотя это не так. Скорее всего, он увидел этот вопрос в моих глазах.
– Каждому отмерена та ноша, которую он в силах вынести, – тихо говорит старик. В помещении воцаряется мёртвая тишина. Слышно только как дрова потрескивают в печке. Даже шумное сопение толпы, дышащей как единый организм, уходит на второй план. Ощущение, что мы со священником остались одни, а весь мир исчез, испарился, развеян как пепел. Я внимательно слушаю его, и он продолжает: – И ты несёшь свою. Вопрос лишь в том, каков итог. У тебя есть выбор. Чтобы ты понял, это как оружие. Ты может взять пистолет и убить врага, а можешь пустить себе пулю в лоб. Как видишь, предмет один, а результат совсем разный и как ты поступишь, зависит только от тебя. Возможность выбора, это и есть судьба. Вот только, – старик выдерживает паузу, – в Судный час тебе придётся держать ответ перед Богом за твои решения и не смей тогда говорить, что ты был слеп и не знал, что творил! Добро и зло – два зверя, которые сидят внутри тебя, заключены в каждом. Кто из них победит – неведомо. В этом его истинный замысел и мудрость! И в этом твоя ноша! Ибо как сказано, входить надо в тесные врата, потому что тернистый путь истинно труден, а кто ищет широкие врата и лёгкий путь, обрекает себя на погибель.
Я пытаюсь переварить услышанное. Вроде простые слова, но они заставляют крутить, переворачивать мир и думать, копаться в себе, вспоминать, что ты сделал или не сделал. Где ошибся, или решил схитрить, обмануть или предать.
– Я вижу, ты понял меня, – священник кладёт мне руку на плечо, – прошлое преследует тебя, не отпускает, и не отпустит никогда, поверь мне. Но с сегодняшнего дня ты можешь изменить своё будущее, выбрать одну из нескольких дорог, которая в итоге приведёт тебя к цели или уведёт в сторону.
Меня колотит. Пальцы, несмотря на то, что я сижу рядом с печкой, дрожат.
– Что вы хотите от меня? – выдавливаю я.
– Всё просто, Сергий, – старик чуть улыбается, – будь собой. А теперь расскажи им, – он показывает на людей, – что ты умеешь, а потом мы решим, как быть дальше.
Я киваю. Заставляю себя посмотреть на собравшихся. Глазами нахожу Данилу, затем шарю взглядом по толпе и внезапно останавливаюсь на женщине, которую я видел, когда меня привезли в монастырь. Она стояла и прижимала к себе маленького мальчика, видимо сына.
«Кажется… – вспоминаю я, – его зовут Авдий».
Его мать смотрит на меня. Я замечаю, что она, судя по движению губ, что-то шепчет. Делаю над собой усилие и говорю:
– Стрелять.
– Это мы знаем, – священник улыбается одними уголками рта, – а что ещё?
Я не знаю, что ответить. Мне всегда казалось, что мои таланты убивать и выживать одни из самых востребованных в этом мире, но теперь я сомневаюсь. Я не знаю, откуда монастырские берут газ и свежую зелень. Как делают хлеб из макарон и как варят вкусную похлебку, которой хватает на всех, а за порцию добавки никому не нужно бить морду. Стоит лишь попросить и тебе нальют ещё супа.
Я молчу.
– А руками, что делать умеешь? – неожиданно выкрикивает Азат.
– Гвоздь смогу забить, – я улыбаюсь, – по механике чуть соображаю, разобрать-собрать какую-нибудь железяку.
– Вот видишь, Сергий, – священник смотрит мне в глаза, – способности есть у каждого, главное – их раскрыть.
– Да ему нельзя доверять! – горячится здоровяк, который косо на меня смотрел, когда мы сидели за столом. – Он столько людей убил, где гарантия, что он не навлечёт на нас беду из-за своих грехов?!
Среди толпы идёт ропот одобрения.
«Да, – мысленно ухмыляюсь я, – слава обо мне бежит впереди меня. А ведь в чём-то он прав. Колесников просто так не успокоится. Митяя тоже сбрасывать со счетов нельзя. Они будут меня искать. Монастырь хоть и на отшибе и далеко от Подольска, но кто знает, может наведёт кто, какой-нибудь мародёр забредёт. Слово за слово, а там всё может быть. Несколько месяцев, и в Убежище разнюхают, что я здесь. И тогда жди чистильщиков».
Во мне словно борются две сущности. Одна говорит: «Уходи». Вторая шепчет: «Оставайся». Не знаю, что делать. Ситуация, хуже не придумаешь, а идти мне некуда.
– А ты, Михаил, уже забыл заповедь, – священник приходит мне на помощь, – не суди, да не судим будешь, ибо той же мерой и тебе будет отмерено. Сначала узнай человека по делам его, а потом решай, что худо или добро.
– Да лопату ему в руки и пусть нужники копает! – выкрикивает кто-то из зала. – Чего тут решать. Могильщик он по жизни!
Старик поднимает голову, чуть привстаёт оглядывает людей, затем зычно кричит:
– Фома, встань!
Я вижу, как через три ряда от меня поднимается жидкий мужичок с глазами на выкате, которого кажется и соплёй можно перешибить. Священник продолжает:
– А ты, кем ты был до того, как пришёл к нам, а?! Чем занимался? Молчишь? Может мне сказать?
Судя по тому как бледнеет Фома, делал он что-то нехорошее.
– То-то же, – старик опускается на лавку, – всё гонор свой казать пытаешься, только не там глотку дерёшь! Смотри, я не посмотрю, что ты проверку прошёл. Мигом у меня откуда начал окажешься. Забыл небось, как дерьмо кидать?
Фома, теперь боясь и рта раскрыть, плюхается на место, сразу опускает глаза и словно становится меньше, точно пытаясь раствориться, стать незаметным в толпе. Внезапно я ловлю себя на мысли, что ещё ни разу не слышал, что здесь кого-то звали по кличкам. Только по именам. Мы в Убежище привыкли, что погоняло – второе имя, зачастую говорящее о человеке больше, чем автобиография. А тут… Думаю это показатель, некая черта, разделяющая два мира – их и наш и, в отличие от нас, в монастыре удалось сохранить частицу прошлой жизни.
Поглощённый мыслями, я не сразу замечаю сгорбленную в три погибели старуху, которая опираясь на руку одного из парней, прислуживавших за столом, идёт вдоль прохода. Её лицо похоже на маску, вырезанную из иссохшего дерева. Ноги шаркают по деревянному полу. Из-под туго завязанного на голове платка выбилась длинная седая прядь волос. Слепую, вытянувшую руку, подводят ко мне. Её пальцы с длинными, давно не стриженными ногтями, больше похожими на когти, замирают в нескольких сантиметрах от моего лица. Я отшатываюсь, но, поймав осуждающий взгляд священника, остаюсь на месте, позволяя старухе ощупать меня.
От неё пахнет травами и тем характерным запахом пожилых людей. Так пахнет старая мебель, долго стоявшая где-то на чердаке. Мне это неприятно, но я позволяю ей провести ладонью по моему лицу. Её кожа напоминает наждак. Не знаю, что она задумала, но, судя по реакции людей, от того, что она скажет, зависит многое.
– Ты не смотри, что я такая, – голос у старухи тихий и скрипучий, как несмазанная дверная петля, – мне это не мешает. – Её руки скользят по моей голове. Пальцы пробегают по шрамам и бугоркам на черепе. – Вижу, что тебя тоже опалило дыхание смерти, – слепая берёт меня за запястья. Ощупывает их.
Я не совсем понимаю, как это шаманство сочетается с учением о вере, но я молчу. Терплю.
– Тебя распяли и… – слепая делает паузу, – я чувствую, ты через многое прошёл, – продолжает старуха, – но главное впереди.
Слепая поворачивает голову и вперивается бельмами в священника.
– Ты уверена? – спрашивает старик.
Ведьма, по-другому её не назвать, кивает.
– Как и было сказано в пророчестве отца Алексия:
Тот, кто однажды от зверя уйдёт, 
Через пытки до казни дойдя… 
Он тот, кто однажды обитель спасёт, 
От всех нас смерть отведя… 
И… 
– Довольно! – обрывает старуху священник, резко поднимая руку. – Ты и так сказала больше, чем нужно!
Слепая поджимает губы. Знаком руки подзывает парня, который подвёл её ко мне. Старуха делает несколько шагов под взглядами замерших людей, затем останавливается, резко оборачивается и, глядя прямо на меня, шипит:
– Долги надо возвращать! И ты заплатишь свою цену! Смерть ищет тебя, и ты сам её призовешь, но что случится потом, зависит только от тебя!
Я вздрагиваю. Перевожу взгляд на священника, не понимая, что вообще происходит.
– Ольга, довольно! – внезапно рявкает старик. – Не сейчас!
Старуха удаляется, а у меня в голове царит хаос.
«Странное место, – думаю я, – они все смешали, а старик чего-то не договаривает, словно готовят меня к чему-то».
Вспыхнувшая догадка едва не слетает с языка.
«А может меня хотят принести в жертву? – я сжимаю кулаки, стараясь разобрать, что говорит паства. – Да нет, – успокаиваю я себя, – бред какой-то. Сначала спасти, чтобы потом убить. Значит я нужен им для чего-то другого. И что за странные слова говорила старуха о пророчестве, о казни и о спасении. Надо при случае расспросить Эльзу. Вряд ли старик расскажет мне всё. Слишком непрост».
До слуха долетают обрывки людского разговора. Прислушиваюсь и понимаю, что собравшиеся разделились на два лагеря. Одни за то, чтобы выставить меня. Другие, чтобы принять.
Замечаю, как священник смотрит на толпу. Он явно тянет время, зыркая по сторонам и выжидая удобного момента. Внешне он спокоен, но я понимаю, что его власть не абсолютна. Его уважают, к нему прислушиваются, но при этом он позволяет иметь своё мнение или… лишь создаёт видимость, чтобы в итоге управлять людьми и направлять их куда ему нужно?
Ответа я не знаю. Старик встаёт с лавки, поднимает руку, призывая к тишине. Все замолкают. Священник начинает тихо говорить, но его слова тяжелы как пудовые гири:
– Если на ком-то из вас нет греха, тот пусть он выйдет сюда и скажет об этом! Ну, – старик поворачивает голову, – есть среди вас такие, а?
Никто не двигается с места. Люди сидят, потупив взор, а я отмечаю про себя, что время, чтобы пристыдить всех, выбрано идеально. Я не верю в совпадения. Значит, так задумано. Посмотрим, что будет дальше.
Выдержав паузу, старик говорит:
– Нельзя строить дом на песке, он развалится. Кто хочет возвести прочное здание, начинают с фундамента и закладывают надёжное основание. Так и мы, прежде, чем чего-то достичь, изучаем азы и только потом поднимаемся выше. Шаг за шагом постигая истину.
Я слушаю старика и не совсем понимаю, куда он ведёт разговор, но слушаю его с большим интересом, пытаясь предугадать, чем всё закончится.
– Те из вас, кто думает, что я выделяю Сергия, – священник указывает на меня, – ошибаются! А все сомнения от лукавого! Он не особенней, чем вы, а вы ничем не лучше его. Все мы равны перед десницей божьей! Как я уже говорил – судить надо по делам! Поэтому я скажу, а потом выслушаю вас, – старик набирает полную грудь воздуха, – в знак того, что правила едины для всех, он начнёт с того же послушания, как и любой забредший в нашу обитель – с работы отходником на ферме, а там посмотрим, как он себя покажет.
Я вижу, что люди кивают. Кто-то, искоса поглядывая на меня, улыбается. Название работы мне совсем не нравится. В хлеву навоз, что ли кидать? Но вариантов нет.
«Умно придумано, – я украдкой смотрю на священника, – одним выстрелом двух зайцев. И людей успокоил, сказав, что они хотели услышать, и меня на работу «подписал». Откажусь – значит поставлю себя выше других, не поймут. Считай без меня меня устроили».
– Что скажите? – громко спрашивает старик. – Принимаем Сергия на таких условиях?
– А чего тут думать! – выкрикивает Азат. – Если не сбежит через пару дней. А потом и весь срок вытянет, говорю заранее, что возьму его к себе на кузню. Чувствую, мы с ним сработаемся.
Татарин хитро мне подмигивает, и мысли о том, что мне придётся заниматься грязной работой, уходят на второй план. Из зала слышатся возгласы:
– Пусть остаётся!
– Да!
– Как раз для него работа!
«Если они так рады, то куда меня сплавили? – размышляю я. – Что за работа такая?»
– Тогда решено! – объявляет священник. – Расходимся, и не говорите потом, что это не ваше решение! Данила! – старик подзывает парня. – Отведёшь его к Николе, по пути расскажешь, что как, и Николаю передай, пусть сам всё объяснит и спуску не даёт, сам опосля проверю.
Данила кивает, говорит мне: «Пойдём», – но я, видя, что народ почти рассосался, тяну время, чтобы спросить кое-что у священника.
– Что? – старик вопросительно смотрит на меня. – Уже передумал?
Я мотаю головой.
– Нет, узнать кое-что хочу.
– С глазу на глаз? – священник кивком приказывает Даниле уйти.
– Угу.
Дверь за парнем затворяется.
– Спрашивай, – старик садится на лавку.
Огонь в «буржуйке» почти погас и клубы белого дыма тянутся под потолок. Свет от газовых светильников тоже слабеет и в помещении царит полумрак. Я глубоко дышу, пытаясь сформулировать вопрос.
– Ну?
– Вы говорили, – начинаю я, чувствуя, что хочу сбросить с души камень, – что внутри каждого из нас есть и добро, и зло и сидит два зверя, которые жрут друг друга. Как мне понять, какой зверь в итоге победит, кто окажется сильнее?
Едва я заканчиваю говорить, как огонь в печке вспыхивает с новой силой. Пламя лижет металл, точно хочет вырваться из топки.
Священник смотрит на огонь. Его лицо превращается в каменную маску, на которой пляшут огненные всполохи. Он переводит взгляд на меня и тихо, так чтобы мог расслышать только я, шепчет:
– Тот, которого ты кормишь…
Меня точно лупят кувалдой по голове. Казалось бы, простые слова, но сколько в них заключено силы. Осколки раздолбанного мира, которые я вращал все эти дни в голове, точно превращаются в зеркало, из которого на меня пялится бледное измождённое лицо. Это я сам гляжу на себя. Лысая голова. Впавшие усталые глаза. В них отражается бушующее пламя. И оно разгорается всё сильнее и сильнее, пока не пожирает меня, оставив только обгоревший череп, который превращается в прах. Потрясённый, я смотрю на священника.
– Я вижу, теперь ты всё понял, – старик кладёт мне руку на плечо, – а теперь иди. Данила заждался, а у меня дел много. Захочешь поговорить, приходи.
Я направляюсь к выходу. Прежде, чем взяться за ручку двери, я оборачиваюсь. Священник смотрит на меня, затем встаёт, поднимает правую руку и крестит меня, при этом его губы что-то беззвучно шепчут, а я мысленно подхватываю:
«Господи! Спаси и сохрани его, спаси и сохрани…»

Глава 16
Николай

Монастырь. День. Дорога на ферму 

Выйдя с Данилой из трапезной, мы повернули направо и, обойдя церковь и несколько строений, направились по дороге, расчищенной от снега, ко второму выходу из монастыря. «На вольные хлеба», как сказал парень, показывая мне кирпичный забор, в который вделана калитка. Обогнув озерцо, мы застываем перед ней. Данила вытягивает руку и словно не решается её открыть. Парень поворачивает голову. Чувствуется, что он хочет что-то спросить, но сомневается. Пока он тормозит, меня привлекает звук размеренных ударов, доносящихся из-за забора. Судя по звуку бьют по металлу.
– Это Азат на кузне работает, – бубнит Данила, – идём покажу, тебе же надо знать, как тут всё устроено.
Данила рывком распахивает дверь. Мы проходим и оказываемся на большом подворье, в конце которого виднеется сарай с навесом, под которым стоит большая наковальня и жарко растопленный горн, возле которого суетятся два парня. Азат стоит у наковальни. В одной руке щипцы, в другой молот. Татарин увлеченно фигачит молотом по какой-то детали, с каждым ударом разбрасывая вокруг себя сноп искр.
Я кручу головой по сторонам. Вижу, что рядом с кузней в штабеля аккуратно уложены металлические трубы, арматура и профлисты, а вокруг стоят различные механизмы, похожие на детали от тракторов и грузовиков. Здесь тоже работают люди. Человек пять – семь. Орудуя гаечными ключами, молотками и фомками, они откручивают болты и гайки и, тихо переговариваясь, снимают детали с какого-то нехилого движка.
– Идём, – Данила машет рукой, – у нас тут вроде мастерских, где работают с железом, разбирают или собирают разные приспособы.
– А как вы их сюда притаскиваете? – задаю я вопрос. – У вас же вроде машин нет.
– Да, – подтверждает парень, – как говорит отец-настоятель, всё, что работает на нефти и стреляет на порохе, от лукавого – бесовское – нечистое.
– Поэтому у вас нет огнестрельного оружия?
– Угу, – кивает Данила, – нет совсем. Мы, как встарь, холодным отбиваемся, если надо, а движки и детали снимаем и привозим на санях или телегах, если летом. Сам знаешь, сколько машин бесхозных осталось, а в Раменском, недалеко от деревни Клишева локомотивное депо находится. Там тепловозы, электрички, вагоны ремонтировали. Азату, он любит это дело, вообще раздолье, столько всего постепенно натащили.
– Сами впрягаетесь?
– Зачем? – парень смотрит на меня как на дурака. – Лошади есть.
Теперь удивляюсь я.
– Лошади?! Откуда?!
– Ну… не совсем лошади, и не табун конечно, – тянет Данила, пока мы подходим всё ближе к кузне, в воздухе пахнет горячим металлом, – всего голов пятнадцать, если всех, что есть, сосчитать. Мужики говорили, что до войны в наших местах конеферма была, вот и прибилось к нам несколько.
– А… залётный! – Азат, оторвав взгляд от раскалённой заготовки, утирает пот со лба. – На фермы намылились?
Я киваю.
Татарин внимательно смотрит на меня, затем серьёзнеет и говорит:
– Ты там у Николая держись, не унывай, послушание – это не навсегда. Выдержишь, на другую работу поставят. Захочешь, ко мне сможешь.
Я, почти пропустив слова Азата мимо ушей, рассматриваю развешанное в кузне оружие – мечи, топоры, копья, стрелы, сделанные из арматурных прутков.
– Нравится? – татарин вытирает ветошью руки и подходит ко мне.
– Да, – выдыхаю я, чувствуя словно провалился во времени и оказался в средневековье.
– Это честное оружие, – увлечённо рассказывает Азат, – не для каждого, на держи!
Кузнец снимает со стены меч и протягивает его мне. Я беру его, дивясь тяжести, провожу рукой по стали.
– Чувствуешь? – Азат смотрит на меня. – От него уже сила исходит. Это тебе не из винтовки шмалять. Здесь умение другое требуется, нервы железные в глаза противнику смотреть и рубить его. Кумекаешь?
Я киваю, неумело пытаюсь крутануть мечом, как когда-то видел в кино, но у меня ничего не получается. Запястье выворачивает, и меч падает в снег.
– Смотри как надо! – Азат поднимает клинок и, легко перебросив его из руки в руку, начинает описывать мечом восьмёрки. Сталь со свистом рассекает воздух. Я смотрю как завороженный, думая, что мне так никогда не суметь.
Ха!
Татарин резко выдыхает, рубя наотмашь незримого врага.
– Понял? – спрашивает меня Азат.
– Угу. Долго тренировались?
– Не больше, чем надо, – уклончиво отвечает кузнец, – я до войны реконструктором был, кузнечным делом увлекался, хотя, это громко сказано, – так хобби, а то бумаги в офисе перекладывать достало. Кто знал, что пригодится умение. Тебя, если разрешат, научу, – татарин сурово смотрит на меня, затем словно спохватившись добавляет: – Не всякому у нас оружие выдают. Ну, бывайте, заболтались мы.
Азат снова берётся за молот, всем своим видом показывая, что разговор закончен. Мы с Данилой идём дальше. Огибаем кузню и попадаем на открытую местность – поле, занесённое снегом.
Я жмурюсь от яркого солнца. Прикрываю глаза рукой и не сразу замечаю, что в сугробах протоптаны дорожки, ведущие к странным сооружениям, напоминающим юрты, только по размерам в несколько раз больше и сделанные из какого-то полупрозрачного материала, похожего на пластик. Еще стоит огромный ангар и несколько вытянутых приземистых строений складского типа. Приглядевшись я вижу, что на крыше ангара выведена труба и из неё вырываются клубы чёрного дыма.
– Что это? – спрашиваю я.
– Теплицы, фермы и ещё кое-чего, – равнодушно отвечает Данила, словно такие сооружения привычны для нашего мира.
– А дым откуда? – не унимаюсь я. – Сжигаете что-то?
– Увидишь, – по интонации парня понимаю, что отвечать он не хочет.
Мы молча идём по утоптанной дороге. Снежный наст скрипит под ногами. Чем ближе мы подходим к ангару, тем стрёмнее у меня становится на душе. Я никак не могу взять в толк, как поселенцам и храмовникам удалось возродить хозяйство.
– Николай у нас здесь за всё отвечает, – неожиданно говорит Данила, – он голова, придумал всё и собрал.
– А кто он?
– Человек! – резко отвечает парень, – и…
Данила осекается, задумывается, затем оглядевшись, хотя вокруг никого нет, добавляет:
– Как придём, не пялься на него, он этого жутко не любит.
– А почему я должен на него пялиться?
– Я предупредил, – Данила хоть и прихрамывает, ускоряет шаг, точно хочет побыстрее отделаться от меня, – твоё дело стоять, молчать и поддакивать.
Я затыкаюсь и спешу вслед за парнем. Мы подходим к ангару, рядом с которым ошивается пара здоровенных псов, которые внимательно смотрят на меня. Ангар обшит металлическими, кое-где проржавевшими листами, закрытыми заплатками, и от этого кажется, что ему как минимум лет сто. На скатах крыши смонтировано что-то вроде панелей из изогнутых трубок в виде плоских батарей. От них, внутрь строения, тянутся шланги. Я отчётливо слышу размеренный гул от работы какого-то мощного механизма.
Чух. Чух. Чух.
Изнутри доносится металлический стук, затем раздаётся резкий свист, тот самый, который я уже слышал. Я хочу спросить у Данилы, что это, но предпочитаю молчать. Парень подводит меня к двери.
– Жди здесь, – приказывает Данила, – я пойду, доложу о тебе Николаю, а ты никуда не уходи.
– Слушаюсь командир! – пытаюсь я пошутить, но судя по кислой реакции парня ему сейчас не до смеха.
Данила открывает дверь и исчезает в ангаре. Предоставленный самому себе, я рассматриваю строение. Ангар как ангар. Немаленький. Несколько грузовиков заедут. В таких раньше, до Удара, хранили различные строительные материалы. С торца ворота для въезда машин, но сейчас они плотно закрыты. Хотя если судить по глубокой колее, оставленной санями, и следам, похожим на отпечатки конских копыт, совсем недавно в ангар привозили что-то тяжелое. Чтобы не замёрзнуть, переминаюсь с ноги на ногу. Снег везде истоптан, а местами убран. Делаю несколько шагов в сторону. Замечаю, что в одном месте сквозь стены строения выведены кабели. Провода, протянутые на невысоких металлических столбах, бегут к купольным теплицам. Провожаю линию взглядом и, не успев удивиться, видя, что изнутри парники вроде как светятся от искусственного освещения. Ко мне подходит собака. Сука виляет хвостом. Протягиваю руку и треплю её по загривку.
– Нечем тебя угостить, – говорю я собаке, – ничего, в следующий раз что-нибудь принесу.
Собака лижет мне руки. Вторая псина – кобель, убедившись, что вкусного не перепадёт, ложится в снег, лениво наблюдая за мной умными глазами. Слышу позади себя тихий скрип отворяемой двери.
– Ты им понравился, – я слышу тихий, мягкий и даже приятный голос, – жаль мясо любят, поэтому в монастыре не держим. – Поворачиваю голову, думая, что ответить, но едва я вижу человека… или не совсем человека, который его задал, то забываю обо всём на свете.
В нескольких метрах от меня, рядом с Данилой стоит нечто странное, запахнутое в длинную до пят накидку, сшитую из нескольких курток. Мутант на две головы выше парня. Сколько ему лет, не понять. Морщинистое лицо. Бледная кожа. Если бы мне в кошмарном сне приснился человекоподобный богомол, то он бы выглядел именно так. Сгорбленный, худой. Глаза на выкате и голова, покрытая редкими пучками волос. Но больше всего поражают руки. Кажется, что они достигают коленей, а пальцы точно имеют пару лишних суставов и похожи на лапки паука.
– Ну, – хмурится незнакомец, – язык проглотил?!
На меня смотрят тёмные внимательные глаза. В этот момент Данила делает шаг назад и, отчаянно жестикулируя за спиной… существа, всем своим видом показывает, чтобы я не пялился, а подошёл. До меня наконец доходит, что это Николай. Я делаю несколько поспешных шагов вперёд. Едва не подскальзываюсь и протягиваю руку.
Николай смотрит на меня сверху вниз. Выдерживает паузу, явно тяня время. Я стою с вытянутой рукой и чувствую себя идиотом. Наконец мутант снисходит до меня и протягивает руку в ответ. Чувствую, как ладонь обхватывают длинные пальцы. Мне кажется, что они лишены костей и обхватывают руку как щупальца. Рукопожатие у Николая сильное, уверенное, а кожа холодная и шершавая от мозолей.
– Сергий… то есть Сергей, – запинаясь произношу я, думая, что теперь, забыв о наставлении Данилы, мой хозяин, почему-то именно это слово приходит в голову, в наказание сгноит меня на тяжелой работе.
К моему удивлению мутант по-дружески произносит:
– Николай, – а затем добавляет, – ну пошли, мне работники всегда нужны, рук не хватает.
Данила, пробормотав что-то вроде: «Ну… я пошёл», – разворачивается и так быстро, как только позволяет хромота, уходит.
– Заходи, – Николай распахивает дверь в ангар.
Слышу грохот, точно где-то рядом работает паровой молот. В нос бьёт смесь из запахов земли, металла, гари и, как я замечаю, нечистот. Не голимого дерьма, а именно вонь как вблизи от очистных сооружений. Я прохожу через дверной проём и оказываюсь… мне не хватает слов, чтобы описать, что я вижу в свете тусклых ламп. Лаборатория? Мастерские? Судя по количеству проводов, протянутых под потолком, труб и всяких непонятных механизмов, и станков, стоящих вдоль стен, похоже на то. Котельная? Тоже подходит, если судить по куче дров, брикетам торфа и угля, сгруженным в углу.
Туда-сюда ходят люди. Лица замотаны тряпками. Все заняты делом. Двое закидывают на двухколёсную тачку торф, третий везёт её в глубь ангара. У одного из станков стоит токарь, быстро крутя ручку суппорта и подводя резец к обрабатываемой детали.
– За мной, – приказывает Николая, видя, что я застыл с раскрытом ртом, – покажу тебе свои хоромы.
Я иду вслед за «богомолом», как мысленно я обозвал Николая, хотя назвать его так в открытую я бы не решился и под страхом смерти. Замечаю, что он идёт как-то странно, действительно, в его движениях есть что-то от насекомого, особенно в равномерном раскачивании, в такт ходьбы, и медленных, ленивых движениях рук.
Николай при ходьбе заметно горбится. Пару раз оглядывается, словно желая удостовериться, что я иду за ним, но видя мой удивленный вид и то, что я кручу головой по сторонам, а не пялюсь на него, видимо успокаивается.
– Чтобы ты понял, что от тебя требуется, я расскажу тебе как здесь всё устроено, – на ходу бросает Николай. – Этот ангар – центр нашей мануфактуры, – «богомол» улыбается, – здесь вырабатывается электричество и изготавливается всё, что нужно для монастыря.
– Но, у вас же нет автомобилей?
Николай смотрит на меня.
– Нет, но есть телеги, прицепы, механизмы с шестерёнками, лебёдки, да и много чего ещё, всё это надо чинить или сделать что-то особое. Фермы, теплицы тоже требуют хоть малой, а всё же механизации. Не всё же руками дерьмо раскидывать. Кстати о дерьме, – Николай чуть улыбается, хотя мне кажется, что он скалится, – тебе сказали про твоё послушание?
– Отходник вроде как, – мямлю я.
– Во-во, точно, – губы Николая расползаются в усмешке, обнажая желтые кривые зубы, – точнее и не скажешь, сейчас покажу, чем тебе придётся заниматься.
Мы проходим в дальний конец ангара. Здесь намного теплее, чем в начале, а звук работы непонятного механизма сильнее. Пол вибрирует под ногами. Николаю приходится кричать, чтобы я мог расслышать его.
– Заходи! – он берётся за мощную дверь, вделанную в стальную перегородку, идущую до самого потолка. Повернув ручку Николай открывает створку, и я буквально глохну от грохота. Прохожу внутрь.
«Если ад существует, то это вероятно один из его филиалов», – думаю я, разглядывая огромную машину, изрыгающую пламя и пар.
Вокруг неё снуют три человека, один, обнажённый до пояса и чёрный от копоти, закидывает лопатой в огромную топку торфяные брикеты. Второй следит за показаниями манометров, а третий, с размеренностью хорошо смазанного механизма, подвозит к кочегару на тачке торф из бункера, стоящего в углу. Створки клацают железной пастью, и в топке исчезает очередная порция топлива.
Мне становится жарко. Утираю пот со лба. Паровой двигатель приводит в движение бешено стучащий шток, который крутит шкивы и звёздочки с натянутыми приводными ремнями и цепями, смонтированными на хитроумной станине. Всё это крутится, вертится, шипит, изрыгает клубы дыма. Пахнет гарью, маслом и раскалённой сталью. У дальней стены замечаю кубические ёмкости со шлангами, вкопанные в землю, но что это такое, понять не могу.
– Ни хрена себе! – присвистываю я. – Что это?
Чувствую себя школьником, попавшим в музей ретро автомобилей.
– Я зову его паровиком, – Николай, явно польщённый моей реакцией, машет мне рукой, подзывая к двигателю. – Это, – орёт он, – паровая машина, демонтированная с настоящего паровоза. Мы её разобрали на части и постепенно сюда перевезли, а потом собрали, ну и приспособили под свои нужды. Повозиться конечно пришлось. Как везли – отдельная история. Ждали, пока река встанет, и по льду на санях тащили.
– С настоящего паровоза сняли! – удивляюсь я. – Откуда здесь паровоз?!
– В Раменском стоял, это экскурсионный ретропоезд с Казанского вокзала, – говорит Николай. – Он до станции Голутвин в Коломне доезжал и обратно, до войны так покататься можно было. Видимо, как раз в поездке начало войны застало, вот и стоял без дела. Ржавел. А мы приспособили.
Мощь паровой машины тянет меня как магнит. Хочется дотронуться до неё. Почувствовать силу, заключённую в огне.
– Топливо есть, – продолжает рассказывать Николай, – торф, дрова, уголь, даже солому можно забрасывать, всё жрёт. Смотри, только близко не подходи, зацепит ещё не дай бог. Тут сноровка нужна. – Николай обходит машину с правой стороны. – Паровик крутит шкивы, а мы к ним прицепили динамо-машины, вырабатываем электричество, кабель под землёй до монастыря кинули, станки ещё крутим. Не за день конечно всё обустроили, несколько лет возились, пока наладили. Живём в общем помаленьку.
– А почему в монастыре мотор не поставили? – спрашиваю я.
– Да так, – судя по голосу, Николай не горит желанием рассказывать об этом, – отец-настоятель против такую приблуду громоздить, и грязи, шума от него много, не для обители техника. Его конечно можно перетащить, я заранее подумал, на всякий случай на салазки его поставили, если поднапрячься, то можно сдвинуть, только зачем? Нам с ним и тут хорошо. И безопаснее так. Здесь такое давление пара. Не дай бог рванёт, как из пушки бабахнет, мало не покажется. Я поэтому всё время здесь живу, за ним присмотр нужен. Подмазать, подкрутить. Дел хватает.
Чувствуется, что Николай относится к машине как к живому существу.
– Вы сами всё придумали? – я пытаюсь максимально загладить первое хреновое впечатление, которое я произвёл на Николая, пялясь на него.
– Азат много сделал, – отвечает Николай, – ребята, короче, мы вместе справились.
– А что за батареи лежат на крыше? – не унимаюсь я.
– Батареи? – удивляется Николай. – А… это гелиоколлекторы – система для нагрева воды от солнечных лучей.
Видя мой недоумённый взгляд, Николай продолжает:
– Если в двух словах, то трубы проложены в утеплителе и в них закачана обычная холодная вода. Солнце нагревает её, и она за счёт термосифонного эффекта циркулирует по регистрам самотёком, то есть поднимается вверх, а оттуда поступает в бочку и к потребителям. Не кипяток конечно, но помыться можно и воду греть не надо, а главное – система работает сама по себе, даже если пасмурно, и ей не нужно электричества. Мы пробовали ветряки и солнечные батареи ставить, с пары мажорных коттеджей сняли, но толку в Подмосковье от них чуть, а возни больше. А в наших условиях сам знаешь, чем проще система, тем она надёжнее.
Из-за технических терминов я не всё понял из того, что сказал Николай, но, чтобы не показаться совсем идиотом, переспрашивать не стал. Просто кивнул и протянул:
– Ааа…
– Я, до войны, проектировал всякие отопительные системы, – добавляет Николай, – вот и пригодилось. Только болезнь потом стала прогрессировать, поэтому таким стал, – Николай ухмыляется. – Ну, хоть мозги прежние остались.
Николай явно не хочет предаваться одному из смертных грехов – гордыне. Также я замечаю, что за всё время разговора никто из работников ни разу не посмотрел на нас, точно меня здесь нет. Дисциплина чувствуется.
– Теперь ближе к твоей работе, – улыбка исчезает с лица Николая, – идём сюда.
Мы проходим в дальний конец ангара. Здесь пахнет навозом и ещё каким-то неприятным запахом. Принюхиваюсь. Запах знаком. Так воняет, если стоять рядом с выгребной ямой.
– Это, – Николай показывает на пластиковые кубы, врытые в землю, – ещё одна наша придумка – биогазовые установки.
– Чего? – переспрашиваю я.
– Вырабатывают метан из всякого дерьма, – Николай улыбается, – если в двух словах, то при разложении биомассы – навоза, птичьего помёта, растительных остатков и еды выделяется природный газ метан. Нам остаётся только собрать его и закачать компрессором в баллоны. Ты же, наверное, видел в трапезной в монастыре фонари?
– Да, – киваю я, – а почему здесь закопали, пахнет хреново.
– Здесь жарко всё время, ангар изнутри утеплили как смогли, – поясняет Николай, – и паровик почти всё время пашет, а разложение лучше всего идёт при высокой температуре, газа больше выделяется, а из ила потом удобрение для теплиц отличное.
Я мало что понял из того, что рассказал мне Николай, за исключением того, что меня видимо заставят возиться с говном. Хотя в моём положении жаловаться нельзя, и кто-то же до меня занимался этим делом.
– Каждый понемногу это послушание проходит, – точно прочитав мои мысли говорит Николай, – так что не думай, что тебя запрягли. Работа не сахар, но чистить руками отстойники не придётся. У нас тут всё механизировано. Я тебе покажу как. Быстро освоишься.
– Конечно, – пытаюсь я пошутить, – мне же в дерьме не привыкать возиться.
Николай не улыбается. Лишь строго смотрит мне в глаза и говорит:
– А ты не язви, жалеть тебя никто не будет, и заставлять никто не станет. Сам. Добровольно. Делаешь, или не делаешь. Пройдешь этот этап, двинешься дальше, а нет – твой выбор. Слышал, наверное, уже, по делам узнаете их…
– Слышал, – спешу ответить я, – рассказывали.
– Договорились значит? – Николай протягивает мне руку.
– Да, – я пожимаю узкую ладонь.
– Тогда приходи завтра, к восьми утра, – добавляет Николай и, развернувшись, уходит к паровому двигателю.
– А чего ждать? – кричу я ему вслед. – Давайте сегодня!
Николай поворачивает голову. Я вижу, как он ухмыляется.
– Хорошо, пойдём, – Николай машет рукой, – покажу твоё место.
По интонации замечаю, что Николай сделал ударение на последнем слове.
«Ну, что, Тень, – мысленно говорю я сам себе, – всяким тебе приходилось заниматься, пора и навоз научиться разгребать».
– Смотри, – Николай подводит меня к задней стене ангара, – здесь есть ворота и дверь, берёшь вон ту тачку, – мутант показывает на двухколёсную тележку, – лопату и дуешь отсюда прямо по дороге на фермы. Приземистые здания. Не перепутаешь. Приходишь, говоришь деду Пантелею, что от меня, и что ты новый отходник, он у нас за свиней отвечает. Накладываешь полную телегу свиного дерьма и везёшь сюда. Затем, – Николай показывает на пластиковый куб, с вделанной в него широкой горловиной, на манер воронки, только в несколько раз больше, – закидываешь навоз в смеситель, добавляешь воду, чтобы не жидко и не густо, и мешаешь, крутя ручку. Вот так, – Николай крякнув начинает крутить ворот, и я слышу, как в баке при этом что-то хлюпает и чавкает. Представляю, что там за смесь, давлю приступ тошноты. – Усёк?
– Угу, – киваю я.
– Затем, – Николай продолжает ликбез, – открываешь вот этот вентиль, – указательный палец тычет в кран, – и жижа сама перетекает в биореактор, – Николай указывает рукой в пластиковые контейнеры, закопанные в землю. – Как перетекло, тоже помешиваешь, крутя мешалку. Без фанатизма! – предупреждает Николай. – Так несколько раз крутанёшь и идешь за новой порцией.
– А как следить за уровнем? – спрашиваю я. – Чтобы не перелить.
– Вот по этой метке, – Николай подводит меня к прозрачной трубе, посередине которой стоит грязно-бурая жижа, – это типа гидроуровня, следишь, чтобы примерно посередине жидкость стояла.
– А газ куда потом отводится? – мне стала интересна вся эта технология получения халявного топлива.
– Метан скапливается вверху ёмкостей, – отвечает Николай, – затем, по трубке, газ поднимается вверх. Проходит через фильтр – гидрозатвор, но мы его называем бульбулятор, где очищается от пара и уходит в газгольдер – хранилище, – Николай поднимает глаза, я вместе с ним и вижу, что под потолком ангара висят резиновые камеры, судя по размерам от тракторов, – так и храним, а потом заправляем баллоны. Ничего сложного, технология проста, как две копейки, – Николай улыбается, – только, он серьёзнеет, – главное, всегда следи за ней. – Николай тянет меня за рукав и подводит к небольшой клетке, стоящей на полу среди биореакторов.
Я приглядываюсь и замечаю, что в клетке скачет серая птичка, размером чуть поменьше воробья.
– Это канарейка, – поясняет Николай, – хорошо чувствует метан. Их раньше шахтеры в забой с собой брали. Если есть утечка, а газ тяжелее воздуха, и скапливается понизу, у пола, то птица это почувствует. Это тоже твоя обязанность – следить за ней. Если увидишь, что она суетится в клетке или того хуже, лежит на дне, бьёшь тревогу. Хотя у нас всё герметично, и мы поставили перегородку, сам знаешь, как газ взрывается. Всё понял?
– Да, хотя…
– Валяй, – Николай смотрит на меня.
Я задумываюсь, и мне ничего лучше не приходит в голову, как спросить:
– А почему у канарейки такой странный цвет? Они разве не желтые должны быть.
– Угольная пыль, – ничуть не удивившись отвечает Николай, – что ещё?
– Вроде всё.
– Тогда приступай, – командует Николай, – я всё время здесь, лучше переспросить, чем сделать не так. Да и ещё, – мой новый начальник задумывается, – свиной навоз – это не всё, что мы туда закидываем. Ещё добавляем отходы растений и пищевые остатки со стола, а иногда и дерьмо из выгребных ям. Обед через два часа. Еду нам приносят. Я свистну, когда. Работай!
Николай уходит, а я, взяв лопату и тачку, думаю, что после всего что я увидел и унюхал, есть уже точно не смогу…

* * *

Час спустя. Фермы 

– Ты бери поменьше, кидай поближе, и спина скажет спасибо, – тараторит, вынув изо рта самокрутку, низенький бородатый старичок, одетый в телогрейку и ватные брюки, заправленные в резиновые сапоги. На голове у Пантелея лихо заломленная на одно ухо шапка-ушанка. Не прошло и пяти минут, как я пришёл на свиную ферму, чтобы набрать навоза, как старик засыпал меня поговорками.
Я гребу совковой лопатой дерьмо из-под хряка, лежащего на боку, из-за смрада в хлеву у меня слезятся глаза и при этом я давлюсь от смеха. Пантелей, который больше похож на ожившего домового, продолжает начатый при знакомстве разговор:
– Ты, стало быть, наш новый отходник? – старик затягивается самосадом. Выпускает пару колец под потолок низкого бревенчатого сарая, обшитого снаружи листами пенопласта, и протяжно говорит:
– Да… брат, житуха. Наука твоя не хитрая, да дело тяжкое. Не каждый на такое сподобится, дела общественные превыше своих поставить. Мой тебе совет, сынок, задумаешь от трудов своих неправедных отдохнуть, ты к Марфе подойди, её завсегда узнаешь, она девка видная, в теле вся такая, как калач налитой, в больничке, при монастыре работает, и скажи, что мол Пантелей с гостинцем прислал. Она тебе чего-то там плеснёт, а ты с животом на день сляжешь, и тебя от работ освободят. Ты как думаешь, лучше толчок с утра проломить, чем кости к вечеру сложить, а?
Пантелей смеётся в усы и внимательно смотрит за моей реакцией. Я никак на могу взять в толк, проверяет меня старик на вшивость или дуркует по старости лет, но на всякий случай решаю перестраховаться:
– А вам, что за выгода?
– Мне? – переспрашивает Пантелей. – Никакой. Это всё от гуманизма во мне, заботы о ближнем своём. Глядишь, когда на небо попаду и меня там спросят, как ты Пантелей жизнь свою прожил, а я возьму и отвечу, что людям поблажки делал, о себе не заботился, поэтому попал в рай и теперь хочу наверстать всё, в чём отказ имел.
Хотя я знаю этого чудного старика около десяти минут, мне кажется, что я знаком с ним всю жизнь. От него прёт такой заряд бодрости и жизнелюбия, что даже моя работа кажется мне уже не такой грязной и мерзкой.
– Ты греби, выгребай, да всё не забирай, – веселится старик, – придёшь ко мне ещё, дам тебе кое-что.
Пантелей, порывшись в кармане, протягивает мне холщовый мешочек. Я перестаю махать лопатой, тем более тачка уже полна.
– Что это? – спрашиваю я. – Табак?
– Неа, – лыбится Пантелей, – на мой табачок не наработал ты есчо, а это зола, черна, зато моет добела!
– Не понял? – я неуверенно протягиваю руку.
– Ну, с твоей работой, – старик уже не смеётся, – мыться часто придётся, а это первый продукт для этого. Как встарь мылись, и ты так мойся, я там трав разных ароматных ещё добавил, запах отобьёт. С моё со свиньями поживёшь, не тому научишься.
Я засовываю мешок в карман, беру тачку за ручки и, ухнув, поднимаю её, катя к выходу из свинарника. Вслед мне смотрят с десяток свиней и Пантелей. Я иду, не оборачиваясь, почему-то думая, что старик, за напускным весельем, скрывает горечь какой-то страшной утраты.

* * *

– У него, как война началась, вся семья погибла, – отвечает на мой вопрос о Пантелее Николай, когда мы во время трапезы, сидя за обеденным столом чуть поодаль от остальных, снова разговорились, – он тут в деревне, недалеко от монастыря жил. Когда всё началось, к нему сын с женой и двумя детьми из города приехали, переждать думали.
Николай выдавливает слова дозированно, но чувствуется, ему хочется поговорить со мной.
– Мы толком не знаем, что потом случилось, он не рассказывал подробности, но только сын его решил по ближайшим складам прошвырнуться, еды поискать. Его там мародёры завалили, а потом и в деревню нагрянули. Знали куда идти. Точно к Пантелею пришли. Наверное, у сына выпытали.
Николай замолкает. Затягивается, раскуривая трубку, и потом на выдохе продолжает:
– Над женой сына надругались. Пантелей из ружья оборону держал, ранил кого-то из них, но у тех автоматы были. В общем, – Николай машет рукой, – не отбил он её, а они в отместку женщину и детей убили прямо на его глазах, а его в живых оставили, чтобы мучился. Мне рассказывали, он, когда в монастырь пришел, а в те дни здесь тоже лихие люди хозяйничали, грабили, монастырские в катакомбах под ним схоронились, выжили как-то в общем. Так вот, Пантелей с месяц молчал, а потом так чудно говорить стал. И ещё… – Николай шепчет мне на ухо: – Он до сих пор себя во всём винит, что зубами и руками не разорвал тех ублюдков. Теперь не знает, как грех свой искупить. Ты поэтому внимательнее, когда говорить с ним будешь, о прошлом его не спрашивай. Он обычно, не со всеми как с тобой шутит. Значит, чем-то зацепил ты его. Вроде как родственная душа. А так, он на отшибе вроде, и как в общине в то же время, ему, кроме как со свиньями, поговорить-то не с кем.
Теперь всё становится на свои места. Я хорошо знаю, что значит, когда на твоих глазах убивают тех, кого ты любишь больше жизни, а ты ничего не можешь с этим поделать. Только смотреть, чувствуя, как злость выжигает нутро, оставляя в душе пустоту, заполнить которую может только месть.
Я поворачиваю голову, смотрю на Николая, затем перевожу взгляд на остальных. Нас здесь примерно человек двадцать – мужчин, женщин и пара стариков. Ещё пять детей от десяти до тринадцати лет. Все едят молча, уплетая свою порцию за обе щеки. Впереди половина рабочего дня и сделать предстоит немало.
Как рассказал мне Николай, свинарник и теплицы позволяют разнообразить скудный рацион, но жирка нагулять не получится. Неожиданно я ловлю на себе взгляд женщины в косынке, сидящей через три человека от меня за столом. Рядом с ней ёрзает мальчик. Тот самый, которого зовут Авдий. Он глядит на меня и что-то говорит матери. Понимаю, что они обсуждают меня. От этого становится не по себе. Женщина делает строгое лицо, затем приструнивает мальца, и он утыкается в тарелку, быстро работая ложкой.
Я невольно разглядываю их лица. Женщина миловидна, но не более того. Она оправляет прядь тонких русых волос, заправляя их за ухо под косынку. Если бы не её глаза, то я даже не обратил бы на неё внимание. Её взгляд напомнил мне Машеньку. Боль утраты, загнанная куда-то вглубь, вновь ожила. Я отвожу глаза. Хочу, чтобы обед скорее закончился, и я забудусь в тяжелой работе.
Минут через десять все встают из-за стола. Я тоже поднимаюсь. Замечаю, что к Николаю подходит мать Авдия. Они о чём-то разговаривают, Николай смотрит на меня и, когда женщина уходит, подзывает к себе.
– Реактор навозом загрузил?
– Да, под завязку, – отвечаю я.
– Тогда, чтобы не сидеть без дела, иди в теплицу, ту которая ближе всех к ангару, – Николай задумывается, – Ксения просила помочь, ей нужно удобрение. Оно свалено у стены. Набери с половину тачки и вези, она скажет, что потом делать.
– Понял, сделаю, – я ловлю себя на мысли, что скажи мне месяц назад, что я буду мальчиком на побегушках и таскать навоз, я рассмеялся бы этому человеку в лицо или дал в морду. В зависимости от настроения, но здесь всё по-другому. Работают все и грязную работу делают все. Каждый понимает, что от его труда зависит выживание общины и то, что ты будешь жрать завтра.
Я загружаю тачку удобрением. Странно, но оно не воняет, хотя и получено из биореактора и, по словам Николая, способствует отличному росту овощей и зелени.
«Круговорот дерьма в природе, – думаю я, катя тачку по снежному насту, – так и живём».
Я подхожу к купольной теплице. Внешне она напоминает юрту, только гораздо больших размеров. Рассматриваю конструкцию. Каркас теплицы сделан из металлических труб, досок и обтянут полиэтиленом. В скаты, по всему периметру, вставлены окна разных размеров, немного – штук пять – пластиковые и деревянные.
«Видно, что нашли, то и поставили», – думаю я.
Пока я рассматриваю теплицу, открывается входная дверь. На входе застывает мать Авдия. Она знаком руки подзывает меня. Подвожу тачку к теплице. Глупо улыбаюсь и говорю:
– Привет! Я Сергей.
– Знаю. Я Ксения, – строго говорит женщина, – мы уже заждались, пока вы тащились.
– Можно на ты, – я стараюсь быть вежливым, хотя внутри всё закипает.
– На вы, – рубит Ксения, – заходите, я покажу, что надо делать.
Чуть нагнувшись, я прохожу внутрь строения. Внутри тепло. Под потолком висят лампы. Приятно пахнет зеленью. Оглядываюсь. Вижу, что внутри теплица разбита на три сектора, в каждом из которых стоят сбитые из досок грядки. Вверх от них тянуться стальные тросы. По ним вьются растения. Из всех видов узнаю только томаты, пусть и небольшие, но вполне себе годные помидоры размером с абрикос. У грядок, согнувшись или сидя на карачках, копошатся женщины и дети. Они что-то перебирают руками, или взрыхляют грунт маленькими, точно игрушечными тяпками.
– Идёмте уже, – голос Ксении напоминает мне манеру общения учительницы с нерадивым учеником, – нужно будет занести удобрения и засыпать их вон туда, – женщина указывает на деревянный ящик. – Носить в вёдрах. Понятно?
– Да, – киваю я, – понял.
Судя по тому, как Ксения уверенно ведёт себя, она здесь главная и привыкла командовать.
– Как закончите, привезёте ещё, я потом скажу, что ещё нужно сделать, – замечаю, что разговаривая со мной Ксения старается стоять подальше. Видно от меня прилично разит. Женщина уходит.
Я начинаю таскать удобрение. Остальные женщины меня точно не замечают. Только ребятня бросает любопытные взгляды. На третьей ходке, пока я вываливаю груз в ящик, меня кто-то дергает за куртку. Поворачиваю голову и вижу Авдия. На меня смотрит пара широко распахнутых внимательных глаз. Чумазое лицо тронуто болезненной бледностью. Запахнутый в явно перешитую с большего размера ватную куртку и перевязанный под мышками шерстяным платком, затянутым на голове, он мне напоминает ребёнка с чёрно-белого фото блокадного Ленинграда.
– Ты грешник? – вопрос ребёнка меня застаёт врасплох.
– На…верное… – чуть ли не по складам мычу я, замечая, что остальные бабы, другого слова я просто не нахожу, в этот момент зло поглядывают на меня.
– Я тоже, – пацан снимает рукавицу и протягивает мне руку.
– Ты же Авдий? – спрашивая, я чувствую, как в моей ладони тонут хрупкие, перепачканные в земле пальчики. – Я видел тебя, когда меня привёз Яр.
– Да, – мальчик задумывается, затем забрасывает меня вопросами: – А ты откуда? Издалека? Расскажешь, что там?
Пока я придумываю, что ответить, слышу окрик:
– Авдий! – на пороге теплицы стоит разъярённая Ксения. – Я же говорила тебе!
– Ну мам!.. – канючит мальчик. – Я только хотел…
– Никаких но! – строго говорит Ксения. – Марш работать, а вы, – женщина обращается ко мне, – не смейте разговаривать с моим сыном, и даже не подходите к нему!
– Да я же ничего… – тараторю я, – не сделал!
Ксения поджимает губы, затем выпаливает:
– Из-за таких, как вы, мы прогневили бога, и он проклял нас! Мало у нас грехов, теперь ещё вы! – и добавляет: – Я знаю, чем вы занимались! Убийца!
Я ждал чего-то подобного, поэтому не удивился. Хочется оправдаться и выкрикнуть, что в день Удара я был обычным сопливым пацаном, а стрелял в людей, только когда они хотели убить меня, но вместо этого я, понимая, что Ксения только этого и ждёт, равнодушно спрашиваю:
– Если я здесь больше не нужен, то я пойду в ангар?
Женщина резко машет рукой.
– Идите уже.
Я выхожу из теплицы, стараясь забыть о несправедливой обиде, но не могу…

* * *

– Ну, как отработал? – спрашивает меня Николай.
– Нормально, – тяну я.
– С Ксюхой познакомился? – Николай улыбается. – Бешеная она, да?
– Наверное, у неё есть причина ненавидеть меня, – отвечаю я, очищая тележку от удобрения, – я её не виню.
– А у тебя и права такого нет! – неожиданно рявкает Николай. – Не тебе её судить!
– Даже если она говорит чушь? – чувствую, как во мне закипает ярость.
– Она ненавидит не столько тебя, сколько оружие и тех, кто к нему причастен, – Николай смотрит на меня сверху вниз, – её муж недавно погиб при атаке летунов. Он был в отряде отверженных, тех бойцов, которые сидят в трапезной отдельно от всех.
«Летуны, отверженные? Кто это?», – я чувствую себя словно снова оказался в школе, на уроке химии, и ни слова не понимаю из того, что говорит учительница.
Видимо эти вопросы отразились на моём лице. Николай поясняет:
– Летуны – это огромные твари – мутанты, похожи на летучих мышей.
До меня доходит.
«Демоны, – думаю я, – интересно, как они справляются с ними без огнестрела?»
– А отверженные это те, кому разрешено иметь оружие.
– В смысле?
– Тебе ещё не рассказали? – в свою очередь удивляется Николай.
– Нет, – я мотаю головой.
– Тогда идём на улицу, покурим, а то здесь орать приходится.
Мы выходим из ангара. Николай раскуривает трубку, затягивается и, выпустив терпкие клубы дыма изо рта, передаёт её мне.
– На, попробуй, не настоящий табак, так смесь из трав и щепоть чая, но всё же лучше, чем ничего.
Я не отказываюсь. Тоже затягиваюсь. Во рту горчит. Дым тяжелый, мутный, с кислинкой, смесь немного даёт по башке.
– В той жизни, – смеётся Николай, глядя на меня, – я бы на такую дрянь даже не посмотрел, не то что курить. Я и сигареты бросил, а после войны видишь опять смолить начал.
– А как на это смотрит настоятель монастыря? – задаю я давно интересующий меня вопрос.
– Закрывает глаза, взяв слово, что я не буду курить в обители, – отвечает Николай. – Ты не подумай, он не упёртый фанатик, старик дельный, понятливый, но разговаривая с ним, я иногда теряю веру в человечество. Знаешь – это страшное ощущение, когда знаешь всё наперёд и ответ на любой вопрос. Жизнь такая штука, не всё подчиняется…
– А кто такие отверженные? – я меняю тему разговора.
– Воины, – резко отвечает Николай, – мы их только так между собой называем, как в книге Виктора Гюго, читал?
Я машу головой.
– Неважно, – Николай втягивает носом выпущенный дым. – Только им в обители позволено иметь оружие и в случае необходимости убивать. И больше никому, – мутант смотрит на меня, – я вижу интерес в твоих глазах. Не стоит. Они добровольно пошли на этот грех.
– Как Яр? – спрашиваю я.
– Яр совсем другой, – уточняет Николай, – он сам по себе, со временем узнаешь.
– А как учение о вере согласуется с оружием? – я чувствую страшную усталость от проделанной работы, и, несмотря на холод, прислоняюсь к стене ангара.
– Добро должно быть с кулаками, – поясняет Николай, – и это не мои слова, старика. Он… – Николай переходит на шепот, – слишком много видел в те дни, когда здесь хозяйничали мародёры, поэтому, «подставь левую щёку», не про нас.
«Верующие с оружием в руках, – думаю я, – адская смесь. Хотя, чему тут удивляться, люди за последние сотни лет не изменились. По крайней мере, община может постоять за себя, только, как тогда понять слова священника, когда он говорил о моём грехе убийства?»
– У всего есть цена, – способность Николая отвечать на ещё не заданный вопрос снова удивляет меня, – и каждый её заплатит. Про свой собственный рукотворный ад, слышал, наверное, уже?
– Не понял, – у меня в голове словно крутятся осколки разбитой тарелки, которая никак не складывается в целую посудину, – а как же муж Ксении? Как он в отряд изгоев попал?
– Отверженных, – поправляет Николай, – ушёл из семьи. Сказал, что больше не может копаться в земле, пока остальные рискуют жизнями. Он храбро бился, но погиб в первом же бою. Заплатил свою цену.
– Тогда я не понимаю, – упорствую я, – если, как сказал мне священник, я убивал и тем самым навлёк на себя проклятье, то почему другим можно? Где та черта, переступая которую обрекаешь себя и близких на смерть?
– Нет черты, нет весов, на чашу которых складывается и измеряется зло, – нехотя отвечает Николай, – Нет праведного или неправедного убийства. Вопрос лишь в цели, которую ты этим преследуешь, только и всего. Уничтожить тварь, которая на тебя напала – это одно, поднять руку на человека – совсем другое. Так у нас становятся отверженными. Им запрещено заводить семью, чтобы не подставить родных под удар, а если семья есть, то нужно её оставить. Отречься. Разорвать связь. Быть одиночкой. Навечно.
– За грехи отцов ответят дети, – шепчу я.
– Да. И запомни, – в голосе мутанта чувствуются стальные нотки, – за каждый поступок придётся отвечать. Если ты хочешь искупить свои грехи, придётся жить и работать дальше, а будущее покажет, какие испытания тебе ещё предстоят.
Я стою, молча переваривая услышанное. Перед глазами вновь и вновь появляется лицо Машеньки. Почему-то тянет сердце. Хочется выговориться, выплеснуть наружу всё то, что у меня накопилось, но не знаю, как.
– Тебе нужно со стариком ещё раз поговорить, – Николай хлопает меня по плечу, – тут дело такое, что сразу картинка не складывается. А теперь за работу, у нас и так перекур затянулся.
Мы с Николаем заходим в ангар. Я тупо, с остервенением, принимаюсь таскать брикеты с торфом и дрова для паровой машины. Прошлое не отпускает меня. Тянет назад. Я снова мысленно оказываюсь в «Гудке». Вновь и вновь прокручиваю момент, когда я покинул станцию спутникового слежения и пошёл искать выродка, и что произошло потом. Хочу, чтобы побыстрее наступил вечер, и расскажу священнику о том, что я совершил в военной части, лишь бы выбраться оттуда живым…

Глава 17
Исповедь мертвого человека

Монастырь. Ночь. Дорога к братскому корпусу 

Снег хрустит под ногами. Я иду еле-еле, натянув шапку по самые глаза и подняв воротник телогрейки. Пальцы болят. Ладони стёрты в кровь. Спина ноет. Хочется дойти до кельи, упасть на лежак и забыться до утра. Да, отвык я от физического труда, хотя всегда считал себя выносливым. Хорошо, что на пути мне никто не попадается. Я специально работал в ангаре до последнего, пока Николай меня не вытолкал. Никого не хочу видеть. Даже Эльзу и Яра. Чувствую себя одиноким, потерянным и это мне нравится. Николай сказал, что на вечернюю службу я уже опоздал, но пока я не вошел в ритм и, тем более, считаюсь трудником, наказывать меня не будут.
Ноги сами меня несут к церкви. Помню слова священника о том, что её двери всегда открыты. Останавливаюсь возле ступеней лестницы. Задираю голову. Смотрю вверх. Купола чётко вырисовываются на чёрном фоне усыпанного звёздами неба. Ни ветерка, ни шума, ни голосов. Я представляю себя песчинкой, затерянной в безбрежном океане, которая обрела покой.
Делаю первый неуверенный шаг. Затем второй. Третий. Поднимаюсь на крыльцо. Замираю, вспоминая, как крестились люди, выходя из храма. Я не знаю слов молитв, но думаю, главное – быть искренним. Складываю три пальца – большой, указательный и средний щепотью, а безымянный и мизинец плотно прижимаю к ладони. Медленно прикладываю руку ко лбу, затем к животу и поочерёдно к правому, а затем к левому плечу. Чуть кланяюсь и берусь за ручку двери. Тяну её. Массивная деревянная створка, оббитая железом, тихо отворяется. Я захожу внутрь.
Меня окутывает темнота. Стою, чтобы глаза привыкли к черноте. Примерно секунд через тридцать иду дальше. Отворяю вторую дверь. Попадаю в зал. Здесь царит сумрак. Светильники не горят, только в конце, у образа женщины, держащей младенца на руках, горит лампадка.
Подхожу к иконе. Вдоль стен стоят лавки и несколько деревянных табуретов. Я опускаюсь на колени рядом с невысоким возвышением. Смотрю в глаза женщине. Она тоже словно глядит на меня. Понятия не имею, что нужно говорить или о чём думать, поэтому просто стою, наслаждаясь тишиной и рассматривая убранство храма.
Сердце размеренно стучит в груди. Ветер свистит где-то в вышине, и перекрытия тихо поскрипывают. Звук меня успокаивает. Проходит несколько минут, прежде чем в голову сами собой приходят нужные слова. Мысленно обращаюсь к богу и прошу его простить мне всё то зло, что я совершил. Становится легче, точно с сердца упал камень, но чувствую, что этого недостаточно. Хочется выговориться, излить душу. Смотрю по сторонам. Надеюсь, что в храм придёт священник и я получу ответ на вопрос, который мучает меня все эти годы. Я до сих пор не знаю, как бы я поступил тогда, в «Гудке», если отмотать время назад. Ту цену, что я в итоге заплатил, стоит ли она моей жизни? Я до сих пор не уверен…
Внезапно до слуха доносятся тихие шаги. Поворачиваю голову. Вижу тень, которая точно отделяется от мрака и выходит на свет.
– Я ждал тебя, Сергий, – сразу узнаю скрипучий голос священника, он подходит ко мне, – хорошо, что ты сам пришёл, по доброй воле. Хочешь о чём-то поговорить со мной?
– Да, – выдавливаю я.
Я чувствую себя неуютно, стоя на коленях. Хочу подняться, но старик останавливает меня знаком руки. Опираясь на посох, он, кряхтя, опускается рядом со мной и низко склоняет голову. Слышу, как он что-то тихо шепчет. Затем крестится и приказывает:
– Повторяй за мной! Господи! Услышь меня! Дай мне сил! Укрепи помыслы мои на пути испытаний! Ибо вера моя крепка, а сердце чисто! Дозволь рассказать тебе то, что мучает меня! Аминь!
– Аминь! – повторяю я вслед за священником.
– Теперь вставай! – старик часто дышит.
Я поднимаюсь и помогаю старику встать. Он смотрит на меня.
– На будущее, даже если не знаешь слов молитвы, говори от сердца, и он услышит тебя, даже если меня рядом нет, а ты не в церкви. Просто выбери, где ты будешь один, а если в толпе, то точно оградись от неё и испроси мысленно. Понял?
Я киваю.
– Теперь можешь рассказать мне, что бередит твою душу. Прошлое?
– И не только, – медленно отвечаю я. В голове роятся сотни слов, но из всех я не могу найти подходящие, чтобы сформулировать предложение. Наконец я решаюсь. Набираю полную грудь воздуха и выдыхаю:
– Отверженные, ведь они тоже убивают, как они живут с этим грехом?
Старик кивает.
– Я знал, что ты задашь именно этот вопрос. Давай отойдём и присядем на скамью, не те мои годы, чтобы долго стоять и, как говорят, в ногах правды нет.
Мы отходим от возвышения и садимся на скамью. В этой части церкви света почти нет, и я вижу только очертания священника.
– Чтобы ответить на твой вопрос, нужно заглянуть в себя. Ты ведь спросил это не просто так, верно?
– Да, – соглашаюсь я.
– Знаешь, иногда человек живёт, но это всего лишь внешняя оболочка, – тихо говорит старик, – на самом деле он давно умер. Превратился в мертвеца не телесно, но духом. Вот в чём правда. Такой человек разговаривает, дышит, ест, пьёт, но это лишь подпитка тела, внутри в сердце, – священник прикладывает руку к груди, – всё давно сгнило, изничтожено им самим. А почему так? – старик чуть поворачивает голову и смотрит на меня. – Нет спокойствия, душа болит. Человек сам себя пожирает.
– Тогда это мой случай, – я пытаюсь понять, к чему клонит священник.
– Если ты изводишь себя, то это отражается на твоих близких. Это как заразная болезнь, – продолжает старик, – и круг всё время расширяется, захватывает всё новых и новых людей. Если ты не примешь прошлое, то и спасения не будет. Поэтому те из нас, кто стал отверженным, сначала обрели покой в душе. Они отринули сомнения и при этом пожертвовали собой, отринув семью. Уразумел?
– Не совсем, – тяну я. Я мучительно подбираю слова: – Вы же знаете мою историю?
Старик кивает, а я, сглотнув горчащую слюну, говорю:
– Меня предали свои же, потом распяли и убили беременную жену на моих глазах, хотя я заключил соглашение с Батей, моя жизнь в обмен на жизнь Машеньки. Это же самопожертвование или нет?! – я повышаю голос. – Но я не обрёл покой! Ведь эти… – хочу произнести слова «твари», но вовремя спохватившись и помня, что нахожусь в церкви, добавляю: – нелюди до сих пор живы! В чём моя ошибка, а?!
Старик кряхтит, но судя по мягкой интонации в голосе не злится на меня:
– Да, ты прав Сергий, – соглашается старик, – но ты забыл об одном, ключевое слово в твоём монологе – соглашение.
– Не понимаю?
– Ты сделал это для себя и для неё, и больше ни для кого, – тихо отвечает священник.
Едва он произносит это, как мне кажется, что свод церкви падает на меня. Хочется заорать, но рот словно кто-то затыкает.
– Те воины, которых ты видел и разговаривал, живут в мире с собой, – голос старика звучит в мозгу как раскаты набата. – Они отреклись от прежней жизни. Поставили благо общины выше своего «я», своей жизни. Они не ищут выгоды. В этом заключается истинное самопожертвование. Ты не взвешиваешь на одной чаше весов плюсы и минусы, а по результату решаешь, делать или не делать. Всё просто. Подумай, выиграли бы мы прошлую войну, если бы солдаты, перед тем как идти в бой, прикидывали шансы, выживут они или нет. А если нет, то что, теперь не сражаться? Поэтому они просто воевали и рвали врага на части без оглядки, не жалея себя, зная, что за ними стоит вся страна, дети, жены, родители, не только их, но и чужие. Биться за всех – вот в чём суть. В этом подвиг. Отрешение от самого себя даёт тебе такую силу, которая позволяет вынести то, что другие не смогут. И бог это видит и хранит тебя. Поэтому, мы тогда победили. Поэтому наши воины защищают обитель, но при этом на них нет греха. Однажды они уже умерли, принесли себя в жертву, чтобы возродиться. Не каждому это дано и в этом нет худа. У каждого свой путь и призвание. Мы не ищем боя, но и своего не отдадим!
Старик сжимает кулаки, и я осознаю, что в прошлом он пережил или видел такое, что изменило его раз и навсегда. Я хорошо знаю, на что способен человек в наше время – достаточно сбросить маску мнимой цивилизованности и появляется зверь…
Я часто дышу, пытаясь уложить в голове всё то, что сказал мне священник. Второй раз я так откровенно разговариваю с ним, и второй раз мир переворачивается на моих глазах, точно я получил кувалдой по башке. Теперь я на всё смотрю другими глазами. Внутренне я понимаю, что этот разговор не случаен. Он подготавливает меня, чтобы я, рассказав ему всё, очистился. И он прав. В очередной раз прав!
– Теперь ты готов? – спрашивает меня старик.
– Долго рассказывать, – тихо отвечаю я.
– Так и ночь длинная, – настаивает священник, – ты начни, поверь, это сначала трудно, потом легче станет, а в конце силу почуешь, поверь, я знаю.
Я киваю. Пытаюсь сообразить с чего начать. Наверное, с того момента, как мы вошли в «Гудок». Я начинаю говорить. Рассказываю всё. Священник, закрыв глаза, внимательно слушает меня не перебивая. Я дохожу до момента, когда покинул здание станции спутникового слежения, и видимо, по моей интонации, надрыву в голосе старик понял: то что случилось потом, гложет меня все эти годы. Слушайте и вы. Не каждый день исповедуются мертвецы…

* * *

2016 год. Ночь.  «Гудок ». Пять минут спустя после воздействия пси-оружия на Сухова 

Слова путаются, заплетаются как ноги у пьяницы. Мне сложно рассказывать о событиях тех лет с позиции взрослого человека. Но, я попробую. Попытаюсь влезть в шкуру себя пятнадцатилетнего. Помню, как я в поисках выродка упал, потерял ориентир и затем услышал говор ходоков – этих безумцев, потерявших человеческий облик.
Едва я вспомнил об этом, страх снова накатывает на меня волной. По спине струится пот. Сердце колотится в груди. Сидя в церкви, я почти слышу стрёкот тварей, и они всё ближе. Я не вижу их в тумане, но чувствую, что они всё ближе. Мои пальцы невольно сжимаются, точно я обхватываю рукоять автомата. Я снова оказываюсь там, в этом проклятом «Гудке». Картинки из прошлого в настоящем. Вот я шарю стволом «ублюдка» в пустоте. Выжидаю. Готовлюсь дать очередь, больше ориентируясь на слух, чем на зрение.
Глаза выхватывают в тумане призрачные фигуры. Ходоки всё ближе. Мне кажется, что даже в противогазе я чувствую вонь их тел. Туман мне кажется живым существом. Он меняет цвет, из грязно-белого становясь бордовым. Пульсирует, напоминая плоть, с которой сняли кожу. Твари приближаются. Я словно парализован. Не могу ступить и шагу. От страха я почти готов нажать на спусковой крючок и давить на него, пока не опустеет магазин, но внезапно кто-то дергает меня сзади за лямку рюкзака.
Я едва не ору, но вовремя спохватившись и поняв, что будь это ходок, мне бы уже под рёбра всадили заточку, медленно оборачиваюсь. Вижу выродка. Того самого, за кем я следил и кого должны были разорвать псы, когда мы драпали от складов, но не разорвали…
Урод прикладывает палец к губам. Мне кажется, что наросты на его лице ещё больше набухли и теперь похожи на какие-то страшные грибы. Выродок тянет меня за собой. Иду за ним. Туман будто смыкается у нас за спиной. Не могу понять, как он ориентируется. Мне кажется, что с каждым шагом нога проваливается куда-то вниз, словно ты ступаешь на тонкий лёд, который ломается под тобой.
Судя по тому, что клёкот ходоков остаётся позади, хотя туман приглушает звуки, урод уводит меня от них. Кто бы мог подумать, что в этом тщедушном теле спрятано больше человечности, чем в любом бойце из моего отряда. Решаю довериться выродку.
Не знаю, сколько мы прошли так, крадучись. Двадцать метров или все сто, но вскоре мы оказываемся перед низким приземистым зданием. Штукатурка почти облупилась и обнажила серые бетонные блоки, из которого сложен склад. Выродок поворачивает голову, затем вытягивает дохлую руку и показывает на дверь, на которой висит ржавый замок. Я скольжу взглядом по створке вниз и утыкаюсь в тонкий лист оцинковки. Урод наклоняется, с трудом отодвигает его и знаком показывает, чтобы я лез под него в дыру, прокопанную под дверью.
Пытаюсь это сделать и понимаю, что лаз слишком узкий для меня. Урод пролезет, а я нет. Пока я лихорадочно соображаю, что сбросить с себя, выродок бьёт себя ребром ладони по горлу и машет рукой, показывая на туман. Понимаю, что времени в обрез и если нас здесь обнаружат ходоки, то порешат на месте. Резко скидываю винтовку. Автомат долой. Рюкзак тоже летит на землю. Думаю снять ОЗК, но времени на это нет. Опускаюсь на карачки и начинаю рыть землю руками, отбрасывая её не хуже собаки. Когда на кону стоит твоя жизнь, то не до принципов.
Урод, поняв, что я делаю, помогает мне, одновременно убирая землю от входа в схрон. Взяв оружие и указав выродку на рюкзак, пробую ещё раз пролезь сквозь лаз. Вроде удаётся. Застрять нельзя. Лезу вперёд, толкая перед собой автомат и «мосинку». Слышу позади металлический лязг и шумное сопение выродка.
«Видимо, он лист за собой задвинул, – думаю я, – со стороны конечно заметно, что мы там шуровали, но ходоки вроде как тупые, авось пронесёт, не заметят».
Пролезаю ещё пару метров. Проход расширяется, и я вываливаюсь в подвал, или погреб. Хрен его разберёшь в этой темноте. Сил, чтобы «включить» ночное зрение, нет. Пальцы проваливаются в вязкую жижу. Надеюсь, что это не дерьмо. Противогаз скрадывает вонь гнилья. Зато ходоки нас не учуют. Думаю, я не сильно забил грязью оружие и, если что, смогу стрелять. Следом за мной плюхается урод. Он быстро встаёт и протягивает мне рюкзак.
– Д…ааа… – говорит он мне, и я понимаю, что он пытается сказать слово «на».
Забираю рюкзак и говорю ему спасибо. Выродок роется в кармане своего замаранного рубища. Достаёт зажигалку и чиркает зубчатым колёсиком. Раз, другой, третий. Наконец появляется пламя. Осматриваюсь. Мы стоим в каком-то техническом колодце, видимо предназначенном для стока воды. Он уже частично обвалился и бетонный «стакан» ушёл в землю. Справа от меня виднеются скобы, вделанные в стенку. Они вертикально уходят вверх. Задираю голову. Вижу над собой решетчатую крышку. Огонёк зажигалки гаснет, и мы с уродом снова оказываемся в темноте. Чувствую себя заживо погребённым. Выродок снова тянет меня и знаком показывает, чтобы я лез вверх.
Во мне конечно немного веса, но явно больше, чем в хилом уроде. Скобы изъедены ржой, и я опасаюсь, что они сломаются, если я попытаюсь встать на них, но делать нечего. Закидываю оружие за спину, берусь за металл и медленно, стараясь даже не дышать, поднимаюсь по ним.
Скобы скрипят, прогибаются, но держат. Поднявшись на пару метров, упираясь головой в решётку, поднатуживаюсь и откидываю её в сторону. Выбираюсь из колодца, валюсь на бетонный пол. Здесь, благодаря маленьким оконцам, сложенным из матовых стеклоблоков с рифленой поверхностью, чуть светлее. Я рассматриваю убежище моего спасителя.
Склад заставлен каким-то военным оборудованием, стеллажами с деталями от грузовиков и деревянными ящиками зелёного цвета. Хочется верить, что это оружие или боеприпасы, но не верю в такую удачу. Проверю потом. Пока я верчу головой по сторонам, из колодца показывается выродок. Смотрю на его паучьи руки и медленные движения. Мне он почему-то напоминает морлока из фантастического романа Герберта Уэллса «Машина времени». Жуткая тварь, когда-то бывшая человеком, хотя урод больше внушает жалость, чем страх.
Выродок скидывает с плеча мой рюкзак. Захлопывает крышку и, для надежности, просовывает сквозь ушки, предназначенные для крепления дужки замка, металлический прут, валяющийся на полу. Затем он машет мне рукой. Я поднимаюсь и иду за ним, стараясь шуметь как можно меньше. Под ногами трещат куски штукатурки. Внезапно «морлок» замирает, к чему-то прислушивается. Я останавливаюсь. Видимо, его слух намного острее моего, да ещё противогаз мешает, но я тоже слышу шарканье множества ног. Кто-то идёт вдоль наружных стен. Доносится характерное клекотанье.
«Ходоки! – вспышкой проносится в мозгу. – Недолго они нас искали. – От мысли, что твари заметят комья свежевырытой земли и полезут в схрон, меня бросает в жар. – Идите отсюда! Идите! – мысленно шиплю я. – Суки долбаные!»
Мне кажется, что шарканье раздаётся уже где-то внутри здания. Смотрю на выродка. Он широко раскрытыми от ужаса глазами пялится на меня и мотает головой. Догадываясь, что так он говорит, что они не пройдут сюда, но верится с трудом.
Мы стоим, боясь вдохнуть. Прислушиваемся. Молимся. Внезапно я вздрагиваю от мощного удара в дверь. Створки трясутся, но внутренний засов, обмотанный цепью, держит. Выродок мертвенно бледнеет. Затем осторожно подходит к проёму и останавливается в метре от него. Снаружи доносится скребущий звук. Точно кто-то царапает ногтями дверь. Слышится фырканье, затем стрёкот, на который отвечают гортанным рёвом и от которого кровь стынет в жилах.
Выродок дёргается и падает на пол. Надеюсь, что снаружи его не услышали. Дверь осыпают градом ударов. По металлическому звуку похоже, что долбят топором или ломом. Но мощная железная дверь и стальные петли не поддаются. Я мысленно благодарю строителей прошлого за хорошую работу. В следующую секунду слышится звук разбиваемого стекла. Я резко поворачиваю голову и вижу, что одно из оконцев высажено водопроводной трубой. Остро заточенный конец, пробив насквозь стеклоблок, на секунду замирает, выдёргивается наружу, чтобы затем ударить.
Не знаю, что делать. Стрелять? Но тогда мы точно обнаружим себя, а так остаётся призрачный шанс, что ходоки бесятся, пытаясь выкурить нас, или берут на испуг, точно не зная, где мы заныкались.
Выродок встаёт и прикладывает палец к губам. Затем дёргает меня за рукав и показывает наверх. Пока твари колотят в дверь, мы по стеллажам лезем на второй этаж склада. Выродок карабкается с необыкновенным проворством, точно обезьяна, цепляясь за металлические стойки.
Мы забираемся на перекрытие и сидим тихо как мыши. Отдышавшись, выродок тычет мне пальцем в грудь, затем показывает на двустворчатое окно и медленно ползёт к нему. Я, скинув оружие, следую за ним. Стекло покрыто толстым слоем пыли, но замечаю, что в одном месте её нет – поверхность расчищена, словно кто-то тёр окно пальцем и получился круг, диаметром сантиметров десять. Отличная позиция, чтобы наблюдать. Можно упереться лбом и смотреть одним глазом на улицу, но при этом тебя не будет видно.
Выродок приникает к стеклу. Здесь, наверху, звуки ударов не кажутся таким жуткими. Дав уроду посмотреть с минуту, я тяну его за ногу и знаком руки показываю, что тоже хочу выглянуть наружу. Выродок кивает. Я, посомневавшись, снимаю противогаз, и заменяю его на респиратор. Если выродок до сих пор жив, то думаю, уровень радиации терпимый. Стараясь не сильно опираться на стекло, я приникаю к «амбразуре».
Туман почти рассеялся, и я вижу, что возле здания толпятся ходоки – человек пятнадцать-двадцать. Хотя людьми назвать их уже невозможно. Твари, замотанные в грязные тряпки, когда-то бывшие одеждой. Спутанные космы похожи на проволоку. Оскаленные перекошенные лица. Остекленевшие глаза. Раззявленные рты, напоминающие кровоточащие дыры. Все с ног до головы перепачканы в свежей земле и глине. У некоторых на ногах нет обуви. Из оружия только палки, утыканные гвоздями, обрезки металлических труб, арматурные пруты и ножи и топоры. Огнестрела нет.
Четыре твари со всей дури лупят кувалдой в дверь. Удар. Инструмент передаётся другому. Новый удар. Догадываюсь, что так они экономят силы. Безумцы всё время клекочут. Не затыкаются. Это сводит меня с ума. Видимо, они так переговариваются. Я гляжу на них и никак не могу взять в толк, что меня больше всего в них отталкивает. Внешность или чуждость – противоестественность поведения? Не знаю. Наверное, всё-таки глаза. Выпученные лупёхи с расширенными зрачками, от чего они кажутся бездонно чёрными.
«Чёрт! Да они же совсем не моргают! – внезапно ловлю я себя на мысли. – Представляю, как это больно. Глаза, наверное, со временем пересыхают, и они слепнут или по крайней мере хреново видят. Ёптить! – меня осеняет. Я внимательно смотрю на тварей и замечаю, что они всё время шумно втягивают носами воздух. – Если они ориентируются только на запахи и слух, то их можно перехитрить! Вот почему они густо обмазаны грязью. Запах. Так они точно знают, где свой, а где чужой!»
Не знаю, как работает эта фигня, которая выжгла им мозги, но я точно не хочу становиться одной из этих тварей. Подозрительно только то, что я не чувствую нового приступа головной боли и былой паники. Я почти не сомневаюсь, что пси-оружие воздействует на всех по-разному, накатывая волнами, и многое зависит от «дозы», а точнее от времени, проведённого здесь.
«Ещё непонятно, как здесь выжил выродок. Или он чего-то недоговаривает, – при этой мысли я улыбаюсь. – Или, из-за своего скудоумия, на таких, как он, воздействие уменьшается. Поэтому он может выходить отсюда в посёлок и возвращаться. Тоже вариант».
Я поворачиваюсь, снимаю респиратор, смотрю на выродка. Шепотом спрашиваю:
– Ты можешь вывести меня из части? – я хлопаю себя ладонью в грудь и машу рукой в сторону забора и затем показываю два пальца.
Урод глядит на меня. Судя по его взгляду, он пытается сообразить, чего я хочу от него. Он машет головой. Потом открывает рот и заикаясь шипит:
– Ннн… ыыы…
Выродок конечно тот ещё собеседник, но я уже научился его понимать.
– Нет?
Урод кивает.
– Тогда, как ты уходишь из части? – не сдаюсь я.
Глаза выродка бегают из стороны в сторону. Он раскрывает рот. С губ капает слюна. Видно, что он хочет что-то сказать, но не может. Пока он тупит, я вновь смотрю в окно и вижу, что ходоки удаляются от склада. Они идут друг за другом на расстоянии не больше метра. Впереди уверенно вышагивает низкорослая тварь. Судя по тому, что он ведёт группу, видит он лучше всех.
«Настоящая стая, – приходит мне в голову, – только вожаки меняются. Во главе становится тот бедолага, который недавно попал в часть, а потом всё повторятся по новой. Поэтому они не пользуются оружием, хотя его здесь хватает. Толку стрелять, если ты видишь, как крот, да и мозгов, наверное, не хватает им воспользоваться, а вот холодное – тесаки, самое оно. Удобно кромсать противника в ближнем бою. Судя по тому, что случилось с Курцем, у них понижен болевой порог. Пока тварь убьёшь, она тебя порежет на куски».
Я провожаю взглядом ходоков. Они идут в сторону озерца, виднеющегося недалеко от забора. От нас до него метров сто пятьдесят. Помню, что о нём рассказывал Хлыщ. Про страшное место. Вглядываюсь. Действительно, вода кажется чёрной, точно в земле образовалась дыра, заполненная нефтью. Твари идут прямо к озеру. Перед самой кромкой на мгновение вожак застывает, что-то гортанно кричит и входит в воду. Остальные следуют за ним, пока не скрываются с головой. Твари не показываются с минуту, затем выныривают, громко отфыркиваясь и откашливаясь.
«Чтоб вы подохли там! – мысленно кричу я. – Эх, сейчас бы РПГ или АГС и шмалять, шмалять, пока их не разнесёт на куски. Мечты».
Продолжаю наблюдать. Твари сидят в воде по шею и не думают оттуда вылезать. Не могу понять, для чего они это делают, тем более в такую погоду. Ещё не зима конечно, но я бы в такой воде не просидел бы и минуты. Замёрз на хрен бы! Но судя по ходокам, им даже это нравится. Прокручиваю в голове разные идеи.
«Решили помыться? Бред! Принимают грязевые ванны? Может, так легче переносить боль? Возможно, только, судя по их состоянию, боль – это последнее, что их волнует. – Продолжаю анализировать, ведь от знания повадок тварей зависит моя жизнь. – Ну, Сухов, думай, думай! – приказываю я себе. – Что они забыли в этой луже?! – меня колотит озноб. – Только простудиться осталось для полного счастья, а там здравствуй больное горло, температура, слабость и… Стоп! Температура! – я до рези в глазах вглядываюсь в озеро. – Правильно, – я вспомнил, как когда-то в детстве, когда я слёг с температурой под сорок градусов, которую родители не могли сбить и она всё время росла, меня обернули влажной простынёй, включили вентилятор и периодически поливали холодной водой. Ощущения так себе, но в тот момент это показалось мне блаженством, тем более, когда висит угроза свёртывания крови. – Твари делают то же самое! – Я вспоминаю, как Винт, когда мы убили поехавшего Курца, сказал: «Да он просто огнём горит!». – Значит, так они понижают температуру, охлаждают себя. Интересно. Не все же они разом туда лезут, иначе можно улизнуть, пока они очухаются. Значит, где-то есть ещё твари. Типа дозорные. Только, где они заныкались?»
Я отползаю от окна и снова обращаюсь к выродку:
– Кроме тех, есть ещё твари?
Урод смотрит на меня как на идиота. Кивает.
– Где они?
Выродок часто моргает, затем поднимает руку и ведёт пальцами по дуге.
– Где-то там сидят? – я поворачиваю голову в сторону окна.
Урод снова кивает.
«Ну, хорошо, хоть что-то. Теперь надо понять, сколько их вообще и как выродок умудряется вылезать из части».
Внезапно мне в голову приходит мысль, что я всё время называю моего спасителя выродком. Нехорошо. Надо что-то придумать.
– А как тебя зовут? – спрашиваю я и тут же жалею об этом вопросе. Сомневаюсь, что он сможет ответить.
Вижу, что выродок улыбается, если так можно назвать его оскал. Силится что-то сказать, но изо рта вырывается лишь подобие мычания. Решено! Я хлопаю урода по плечу.
– Буду Михой тебя звать, идёт?
Выродок лыбится, часто кивает. Хотя он кажется мне безобидным, ухо надо держать востро. Я догадываюсь что он жрёт, сидя в этой долбаной части, на траве и подножном корму долго не протянешь. Организм требует белка, а где его взять? Мыши, крысы, собаки конечно тоже еда, но грызунами сыт не будешь, а здешние псы тебя самого могут схарчить. Значит, придется доедать то, что остаётся от ходоков, а в том, что они каннибалы, сомневаться не приходится.
Я вновь подползаю к окну и продолжаю наблюдать. Твари всё так же сидят в озере, только теперь находятся ближе к берегу. Вижу, что вожак выползает на отмель и зачерпывает пригоршней глину. Обмазывает себя. Его примеру следуют остальные. Вскоре все ходоки становятся похожи на покрытых грязно-бурой жижей шоколадных человечков.
Твари выходят из озера, разбиваются на группы по три-четыре ходока и медленно разбредаются в разные стороны. Через несколько минут доносятся гортанные крики и к озеру подходят другие ходоки. Пять человек. Почему другие? Их несложно вычислить по засохшей глине на одежде.
«Так, – думаю я, – дозорные вернулись из засидки. Знать бы ещё, где они прятались».
Не успеваю я сообразить, что делать дальше, как меня скручивает страшный приступ головной боли. Ощущение, что дали кирпичом по затылку. Я едва не пробиваю лбом стекло, но в последний момент заставляю себя откинуться на спину. Валюсь на пол. Скрежещу зубами. Меня выгибает судорога. Хочется заорать, но я приказываю себе заткнуться, чтобы мой вопль не услышали ходоки.
Перед глазами всё плывёт. Я до крови закусываю губу. В этот раз воздействие пси-оружия оказывается сильнее. Мне кажется, что я слышу голоса. Сотни глоток вопят в голове «Убей! Убей! Убей!».
С чувствую, что схожу с ума. Нутро словно выворачивает наизнанку. Обычно, при сильной головной боли, хочется лежать и не шевелиться, а сейчас мне хочется встать и снести кому-нибудь башку. Смотрю на Миху. Он валяется в метре от меня. Протягиваю к нему руку. Хорошо, что из-за слабости у меня нет сил выхватить нож и вогнать лезвие ему в горло.
Судя по выражению лица выродка, он смертельно напуган. Хотя… Я приглядываюсь к Михе и замечаю, как изменились его глаза. Зрачки расширены. Он силится раскрыть рот и что-то промычать, но с губ лишь тянется длинная нить вязкой слюны. Выродок зло смотрит на меня. Его пальцы сжимаются и разжимаются. Длинные нестриженные чёрные ногти, похожие на когти, до крови впиваются в ладони. Мне становится страшно. Я понимаю, что его тоже зацепило, вопрос лишь в том, почему этого не происходило раньше. Неожиданно до меня доходит.
«Чёрт! По-видимому, мы оба хотим убить друг друга. Значит оружие действует сильнее на группу людей, а по одиночке есть шанс выжить».
Семена сомнений падают в благодатную почву. Думаю, что Михе приходит в голову то же самое. Проблема… Я переворачиваюсь на спину и отползаю от выродка. Ползу, пока не упираюсь в стену. Здесь темно и уютно. Забиваюсь в угол. Стараюсь не шевелиться. Незаметно вынимаю нож. Держу рукоятку лезвием к себе. В голове пульсирует боль. С затылка она переходит на лоб. Мне кажется, что череп изнутри точно накачивают компрессором. Глаза вот-вот взорвутся. Хочется их выдрать или разбить голову об бетон. В жопу осторожность! Смеживаю веки и скулю как щенок. Это помогает. Проходит несколько минут, боль чуть отпускает, и я внезапно проваливаюсь в спасительное забытьё…

* * *

Сколько я провалялся без сознания? Не знаю. Я прихожу в себя оттого, что отлежал руку. Открываю глаза и первое мгновение не могу понять, почему я ни черта не вижу. Паника накатывает как волна. Я ослеп?! Дёргаюсь. Мотаю головой и сбрасываю с себя грязное, воняющее бомжом одеяло. Видимо, пока я был в отключке, Миха набросил его на меня. Под головой свёрнутая куртка. Нож валяется рядом на полу. Несмотря на слабость, мне значительно легче. С трудом поднимаюсь. Меня шатает. Ищу глазами выродка. Не нахожу его. Делаю несколько шагов вперёд. Замечаю, что он лежит под стеллажом, свернувшись калачиком, и прижимает к себе мягкую игрушку – плюшевого замызганного медведя с оторванным ухом и одним глазом.
Я усмехаюсь.
«Они нашли друг друга, – думаю я, – два уродца».
Не понимаю, откуда во мне берётся такая злоба. Наверное, всё ещё действует пси-оружие. Я точно понимаю, что второго приступа я не выдержу. Или я сойду с ума и превращусь в ходока или просто перережу себе горло, лишь бы не терпеть эту боль.
Миха просыпается. Смотрит на меня затуманенными глазами. Затем быстро встаёт. Что-то бурчит. Отходит в сторону. Роется в небольшом деревянном ящике, какие раньше стояли в продуктовых магазинах, и извлекает из него, держа за хвост, вяленую тушку крысы. До Удара, от одного вида такого «деликатеса», меня бы вывернуло наизнанку, но сейчас я беру зверька и вгрызаюсь зубами в жесткое мясо, отдающее тухлятиной. Выродок тоже энергично жрёт крысу, изредка поглядывая на меня. Головную боль он перенёс намного лучше, чем я, и ещё умудрился накрыть меня своим одеялом. Но нож не забрал. Почему? Если начнётся новый приступ, то козыри будут у него на руках, а не у меня. Быстро покончив с едой, Миха, косо взглянув на меня, подползает к нашему наблюдательному пункту. Я понимаю, что теперь мы не доверяем друг другу.
«Надо срочно отсюда выбираться! Надо! Но как? Часики тикают. – От этих мыслей можно свихнуться. Я точно заперт на этом чертовом складе и, хотя узнал многое, не знаю, что делать дальше. – Думай! – ору я сам себе, пока выродок сидит у окна и смотрит наружу. – Что я знаю? Твари ходят группами, типа патрулируют территорию. Они хреново видят, но отлично слышат и могут унюхать чужака. Не любят громкие звуки и шум. Им периодически нужно сбивать температуру. Подгадать, когда начнётся воздействие пси-оружия, невозможно, только слабоумных оно цепляет меньше, а доза всё время накапливается. От Винта и ребят помощи ждать глупо. Буду сидеть дальше – сдохну. Останемся с этим ублюдком вдвоём, – мысленно ору я, – тоже сдохну!»
Поворачиваю голову. Смотрю на Миху. Он сидит ко мне спиной. В этот момент в мозгу, словно лампа стробоскопа, вспыхивает мысль, точнее появляется вкрадчивый голос, который нашёптывает мне на ухо: «Убей его! Только так ты спасёшься!»
Я кручу головой, точно пытаясь найти невидимого собеседника.
«Одно из двух – или я сошёл с ума, раз разговариваю сам с собой, или это выход».
Миха, словно почувствовав угрозу с моей стороны, вздрагивает. Смотрит на меня. Мне становится жутко стыдно от идеи, что мне пришла в голову мысль убить того, кто спас меня.
«Ведь он вытащил тебя из дерьма! – теперь орёт мой внутренний голос. – Привёл в убежище, поделился едой, а ты – тварь, предатель, сука долбаная, думаешь только о том, как спасти свою шкуру. Чем ты тогда лучше Митяя и всех остальных, а?!
– А ты подумай, – вкрадчиво нашептывает второй человек, который сидит во мне – обыкновенный трус, – твоя жизнь против его. Сколько он здесь ещё протянет? Месяц? Год? Даже если вы все здесь сдохните, Батя со временем пошлёт новую группу, и они смогут пробиться в часть и выйти из неё. То, что узнал ты, узнает и кто-то другой. Ты ближе всех подошёл к разгадке «Гудка», так поимей с этого по максимуму! Столько усилий, боли, опасностей ты пережил, разве ты не достоин награды? Действуй, парень, действуй! Второго шанса не будет! Не просри свою удачу!»
Голоса затыкаются, и я остаюсь наедине с собой, разрываемый на части сомнениями.
«Что мне даст его убийство? – думаю я. – Останусь один и буду тихо сидеть здесь, а что потом? Выбраться всё равно не могу. Зато он не воткнёт нож мне в спину!»
Когда ты начинаешь искать оправдания и договариваться с совестью – это плохой знак. Я снова смотрю на Миху. Сгорбленное существо. Урод. Дебил. Он жалок до омерзения. От одного его вида меня начинает трясти. Я подползаю к окну и грубо отпихиваю выродка от окна.
– Дай гляну! – шиплю я.
Миха кивает, прислоняется к стене. Я выглядываю на улицу. Ходоков не видать. Тишина. Только вдалеке воют псы. Скоро вечер и я понимаю, что эту ночь мне не пережить. Искоса поглядываю на Миху. Он на расстоянии вытянутой руки. Глаза закрыты. От наростов на его лице меня тошнит. Весь его вид вызывает омерзение. Я не знаю, что со мной, но выродок бесит меня.
Несмотря на слабость, я неожиданно бью его ладонью по щеке. Миха вздрагивает. Резко открывает глаза, шарахается в сторону и испуганно смотрит на меня.
– Чего вылупился? – шепотом ору я.
Миха отползает в угол. Садится на бетон и обхватывает ноги руками. Ненависть захлёстывает меня. Я ползу к нему. Хотя мне пятнадцать, и я ещё тот доходяга, я уверен, что в драке уложу Миху на раз-два.
– Скажи, как мне выбраться отсюда? Ты же знаешь способ! Как?
Выродок молчит.
– На!
Я впечатываю кулак в его скулу. Миха валится на бок. Я хватаю его за грудки и начинаю дубасить по морде.
Раз!
Другой!
Третий!
Бью без разбора, просто вымещаю накопленную злобу. Разбиваю ему нос, глаз. Выбиваю зубы. У Михи изо рта капает кровь, но он продолжает молчать, а главное – не сопротивляется, спокойно глядя мне в глаза. Это меня бесит ещё больше.
– Говори, тварь! – я стараюсь не орать, хотя мне кажется, что моё шипение слышно на улице. – Говори!
Я беру его за волосы и с силой фигачу затылком об стену. Миха молчит. Я теряю терпение. Мне было бы легче, если бы он орал или попытался дать сдачи, а так я словно бью бездушную куклу с человеческими глазами. Теряю терпение. Смыкаю пятерню на его горле, валю на перекрытие и начинаю душить.
Миха хрипит. На губах выступает окровавленная пена. И всем весом вдавливаю его в бетон. Он смотрит на меня. Смотрит не моргая, без ненависти или злобы, и от этого мне становится жутко. Мне кажется, что вместе с жизнью из него уходит вера в людей. Ведь он доверял мне. Думал, что я не такой, как те ублюдки, которые издевались над ним, а теперь он видит только звериный оскал – истинный лик нынешнего человечества. В этот момент в голове вновь появляется тот вкрадчивый голос.
«Обожди, – шепчет незримый советник, – его смерть тебе ничего не даст. Используй его как приманку! Пусть он выйдет на улицу! Эти твари разом набросятся на него, и ты сможешь их перестрелять!»
Я не знаю, сам я это придумал, сказался ли опыт, или в этом проклятом месте действительно сходишь с ума и слышишь голоса, но я разжимаю руки. Миха часто дышит. Хватает широко раскрытым ртом воздух. Пока он приходит в себя, я подползаю к окну и смотрю наружу. Никого. Ходоков не видно. Значит, наша возня не привлекла внимание. Поворачиваю голову. Миха неподвижно лежит на полу. Лишь следит за мной заплывшими от кровоподтёков глазами.
– Эй! – я маню его рукой. – Двигай сюда, разговор есть.
Выродок с покорностью собаки ползёт ко мне.
– Раз ты не говоришь, – начинаю я, – как ты выбираешься из части, поступим так, – я тычу кулаком Миху в плечо, – ты обмазываешься грязью, заодно проверим, сработает ли такой камуфляж, и идёшь наружу. Доходишь до озера, стоишь и ждёшь ходоков. Как только они показываются, я их отстреливаю. Ты жив, а я выбираюсь из этого дерьма. Все довольны. Усёк?
Миха резко меняется в лице. Он мотает головой, что-то мычит, хватает меня за руку, всем видом показывая, что ни за что не выйдет из нашего убежища.
– Если ты не выполнишь приказ, – злюсь я, – то поверь, я выбью из тебя всё дурь. – Я достаю нож. Лезвие тускло блестит в лучах чахлого солнца. – Для начала я вырежу тебе один глаз или отрежу палец, – я про себя отмечаю, как быстро после допроса мародёра в Сертякино я научился пытать. – Буду резать медленно, чтобы ты прочувствовал, – я смотрю за реакцией Михи. Он жалостливо смотрит на меня, точно не веря тому, что услышал, на его глазах наворачиваются слёзы. Миха открывает рот и тянет:
– Неее… а… до.
– Надо, надо, – киваю я, – ты, тварь, не хочешь мне помочь. Ты сам вынудил меня на это!
Показав кнут, я решаю продемонстрировать и пряник.
– Я хорошо стреляю, я снайпер, вижу в темноте. Когда-то надо мной тоже издевались, а теперь я изменился. Я убью всех ходоков, тебе ничего не угрожает, – отчаянно вру я, – у нас всё получится, и я тебя заберу с собой в наше убежище. Там есть еда, тебе там будет хорошо. Безопасно.
Ловлю себя на мысли, что эта игра мне нравится. Не знаю, кто это сказал, но фраза запала мне в душу: «Когда наступает голод, забываешь о принципах», – а я бы ещё добавил, и когда спасаешь свою шкуру…
Я забыл о своих принципах. Чертовски хочется жить и не важно, что нужно для этого сделать. Даже если надо предать, пусть и урода, которого знаешь всего пару дней. Страх питает меня, руководит мной, даёт силы и энергию и одновременно превращает в мертвеца. Не телесно, но духом…
– Ну, – я гляжу на Миху, – договорились? – Я протягиваю ему руку. Выродок, помедлив, неуверенно её жмёт. – Тогда ускоряемся, – хочется быстрее покончить с этим делом, – обмазываешься глиной, выходишь, идёшь, ждёшь ходоков, не вздумай бежать или обмануть меня, – предупреждаю я, – завалю, это твой единственный шанс на спасение! Усёк? – Миха, сопя носом, кивает. – Держи, – я протягиваю ему нож, – на всякий случай. Сможешь порезать ту тварь, которая к тебе сунется, – выродок забирает нож и мямлит нечто вроде «Пааа…си… ба…». – А теперь пошёл! – я отвешиваю Михе подзатыльник.
Пока Миха спускается на первый этаж, я проверяю и заряжаю оружие. Затем чуть приоткрываю створку окна, так, чтобы, не отсвечивая и не высовывая ствол в проём, обеспечить себе максимальный сектор обстрела.
«Всех тварей из винтовки не завалить, – прикидываю я, – не успею перезарядить, значит, придётся валить тварей из «ублюдка». Это плохо. Не то, чтобы я плохо стреляю из автомата, но паля очередью могу попасть в Миху. Значит придётся работать одиночными, а это лишнее время».
Чтобы убить всех, придётся убить Миху. Я с хладнокровием мясника взвешиваю на весах свою жизнь и жизнь выродка. Забиваю совесть куда-то вглубь себя. Не до неё сейчас, и приникаю к наглазнику оптического прицела «мосинки».
Я вижу, как Миха, весь перепачканный в грязи, медленно идёт по тропинке к озеру. Пройдя метров пятьдесят, он останавливается. Поворачивает голову и смотрит в сторону склада. Мне кажется, что он глядит прямо на меня, хотя разглядеть меня снаружи невозможно.
– Иди! – шепчу я. – Давай!
Миха, точно услышав меня, ковыляет дальше.
Тук… тук… тук…
Так бьётся моё сердце. Оно колотится в такт шагов Михи. Он точно идёт на эшафот, с каждым метром приближаясь к смерти, а вместе с ним умирает и частичка меня как человека…

* * *

Ходоки появляются внезапно. Выныривают, словно из небытия, идя друг за другом. Миха стоит возле кромки воды. Не бежит, даже не шевелится. Он замер как истукан, с надеждой в глазах пялясь в окно на складе, за которым лежу я со снайперской винтовкой. Где-то в глубине души я надеюсь, что смогу его спасти, хотя опыт говорит об обратном.
Размеренно дышу. Считаю ходоков. Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Ещё три. Ещё двое. Надеюсь, что вылезли все. Если идея не сработает, то мне конец. Твари бредут молча, идя вслед за вожаком. Все вооружены. Я прикидываю, кого валить первым.
«Сначала ведущего, потом остальных, – думаю я. – Если повезёт, то ходоки без центрового растеряются, и я смогу их быстро перестрелять».
Целюсь в первую тварь. На мгновение у меня мелькает мысль, а вдруг это снова мираж-обманка, а на самом деле мне это кажется. Или ходоков меньше. Или я лежу не на складе, а валяюсь где-нибудь в грязи посреди поля. Узнать можно только одним способом – убивая.
Задерживаю дыхание. Выбираю люфт спускового механизма и жму на крючок.
Бам!
Приклад от души долбит в плечо. Я слишком слаб, чтобы толком среагировать. Дергаюсь и шиплю от боли. Ходок резко кивает и валится на спину. Не знаю, куда я попал, в затылок или в корпус. Неважно. Главное результат. К моему удивлению ходоки не теряются. Лишь замирают и все, как по команде, поворачивают головы в мою сторону.
Слух у них что надо. Твари стрекочут. Переговариваются на своей тарабарщине, затем разделяются на две группы и, бегом направляются одна ко мне, вторая к Михе.
– Бля! – кипячусь я. – Вот это жопа!
Смещаю ствол и снова жму на спуск.
Бам!
Второй ходок утыкается мордой в грязь.
Бам!
Вижу, как третья тварь, не добежав метров пять до Михи, взвыв, падает, а затем пытается подняться.
– Живучий, зараза!
Снова жму на спуск. Выстрел разносит затылок ходока. В грязь выплёскиваются мозги, окрашивая землю бурым цветом.
С каждым выстрелом всё ближе момент, когда я возьмусь за автомат. Я уже решил, что сначала буду стрелять в тварей, атакующих Миху, а потом в тех, кто бежит ко мне. Так просто на склад не попасть. Заодно выиграю время, а может и Миху спасу. Хотя нет, это вряд ли. Я не верю в чудеса.
Жму на спусковой крючок в пятый раз и под грохот кувалды об дверь вижу, как падает ещё один ходок. Стараясь не обращать внимания на удары, беру автомат. Прицеливаюсь и начинаю палить одиночными. Стреляю как учили. Не суетясь. Не рву спусковой крючок. Всаживаю пулю за пулей в тварей. Фонтанчики грязи взметаются рядом с Михой. Он прикрывается руками, но продолжает стоять, пока на него не налетает эта орда, другого слова я просто не подберу.
Слышится крик, переходящий в истошный визг. Образуется куча-мала, которую я просто нашпиговываю свинцом. Слышу сухой щелчок. Отстрелялся. Меняю магазин. Дергаю затвор и ставлю переводчик огня на автоматический режим. Мне терять нечего. Приставляю приклад к плечу и яростно палю в ходоков, выпуская пулю за пулей.
– Ааа!.. – кажется, мой крик разносится на километры.
В этот момент внизу что-то грохает с металлическим звуком, и я понимаю, что это упала входная дверь. Слышится гортанный рёв. Ходоки уже внутри. От ужаса мне хочется выпрыгнуть в окно и бежать сломя голову. Нельзя! Тогда точно смерть! Единственный шанс перебить их всех. Трясущимися руками меняю магазин. Прохожу несколько метров и становлюсь на край перекрытия. В ту же секунду снизу летит водопроводная труба. Мне везёт. Она пролетает в паре сантиметров от головы.
Отшатываюсь. Падаю на спину. Слышу, как сильные руки перебирают по стеллажам. Я понимаю, что моя жизнь тупо зависит от количества патронов, оставшихся у меня. Всю мою браваду смывает дикий ужас. Я отползаю к стене. Ставлю переводчик огня на одиночные. Если хоть одна тварь сюда прорвётся, то мне пиздец.
Жду.
Выцеливаю.
Слева!
Над перекрытием показывается голова ходока.
Бам!
Тварь вскрикнув падает.
Помещение заполняет гортанный рёв. Судя по шуму, ходоки лезут с нескольких сторон. Тупо прут, надеясь на мой промах. От избытка адреналина меня трясёт. Теперь твари действуют хитрее.
Над стеллажом мелькает рука, и в мою сторону летит молоток. Инструмент попадает в стену. Я жду. Ещё бросок. На этот раз нож. Я валюсь на пол, но остриё чиркает меня по плечу. Ору. Твари, сориентировавшись по звуку, не показываясь, кидают камни. Один прилетает мне в голову, разбивая скулу. От удара в голове стоит гул. Руки становятся ватными. Я стараюсь не потерять сознание.
Внезапно слышу звук шагов по шиферной крыше. Затем следует мощный удар и прямо надо мной кровлю пробивает лом.
«Отвлекли, суки!» – думаю я стреляя вверх.
Пули пробивают в шифере дыры. Наверху слышится крик и шум падения тела, которое, скатившись по крыше, падает на землю. Тем временем твари лезут на перекрытие. Сколько их? Хрен знает! Я стреляю в их оскаленные морды. Кто-то снова бежит по крыше.
Палю.
Вверх.
Вниз.
Вправо.
Влево.
Приклад как живое существо бьётся об плечо. Сквозь пороховую гарь я толком не вижу, сколько тварей на меня прёт. Просто размазываю выстрелами их хари.
«Стрелять только в башку!» – мысленно ору я сам себе.
Что-то попадает в меня. Чувствую боль. Меня точно жжёт огнём. Мир перед глазами превращается в какой-то ночной кошмар. Ходоки всё лезут и лезут, я продолжаю стрелять, всаживая пулю за пулей в их головы. Мне кажется, что их целый легион. Как в компьютерной стрелялке. Когда толпы врагов прут на тебя, а ты отстреливаешься, забившись в угол. Игра «Пейнкиллер». Помните? Я – лекарство от боли. Только теперь – это реальность. Кто кого перевоюет. Здесь нет дополнительной жизни или перезагрузки. Мой козырь – выгодное место. Сзади ко мне не подойти. Их преимущество – число и сила.
Щелчок. Жму на крючок, но магазин пуст. Отбрасываю автомат и беру «мосинку». Из-за груды тел лезет тварь. Успеваю зарядить один патрон и даже не целясь стреляю навскидку. Попадаю в корпус. Ходок всё ближе. Ползёт, зажав нож в зубах. Хорошо, что здесь низкий потолок и тварям просто не развернуться в полный рост.
Глаза заливает пот. Нет сил держать винтовку. Я упираю приклад в стену и кладу ствол на колено. В свете тускло блестит штык-нож. Моя последняя надежда. Слежу за ходоком. В отличие от остальных, в этом больше от человека, чем от твари. Одежда не так изношена, а лицо меньше изъедено язвами. Внимательные глаза не мигая смотрят на меня. Этот действует осторожнее. Понимает, что патронов нет. Выжидает. Затем разевает пасть. Берёт нож в руку. Раскачивается. Бросок!
Я успеваю среагировать. Штык вонзается ходоку в плечо. Он верещит. Бешено вращает глазами, но не отступает. Держу его на расстоянии от себя. Поворачиваю винтовку. Тварь орёт, подаётся назад и срывается со штыка.
Не могу понять, почему не прут остальные. Или этот последний? По фиг. Главное убить этого. Ходок теперь действует осторожнее. Близко не подходит. Просто сидит на корточках и пялится на меня. Кровь капает на пол. Он не обращает на это внимания. Даже не пытается зажать рукой рану. Мы продолжаем играть в гляделки. Я чувствую, что слабею. Тварь знает об этом и тупо ждёт, пока я не вырублюсь. У меня сдают нервы. Сейчас или никогда. Я покрепче обхватываю шейку приклада и резко, на выдохе, бросаю винтовку вперёд. Мне везёт. Штык вонзается в глаз ходока. Он издаёт тихий стон и валится на бок.
От сердца отлегло. Я чувствую невероятную усталость. Выдёргиваю штык из глазницы. Медленно, осторожно перелезая через тела ходоков, подбираюсь к краю перекрытия. Мне казалось, что я убил несколько десятков тварей, а их здесь от силы наберётся штук двенадцать. Или я ошибся, когда их считал, или часть успела смотаться. Или… Я снова вспоминаю о миражах. «Гудок» опять явил мне подставу. Ну и хер с ним!
«Хорошо, что здесь только дохляки, – я смотрю на трупы, – у меня нет желания никого добивать».
Собравшись с духом, смотрю вниз, чуть высунув голову из-за перекрытия. На полу валяется ещё три окровавленных твари. Одна ещё дышит. Ходок поворачивает голову. Его глаза встречаются с моими. В них нет ничего человеческого. Так смотрит бешеная собака. Ищу, чем прибить тварь. На глаза попадается несколько кирпичей. Беру один из них, замахиваюсь, и бросаю вниз. Кирпич попадает в грудь ходока. Слышится хруст. Тварь рычит. Шумно втягивает ноздрями воздух. Беру второй кирпич. Прицеливаюсь и, что есть сил, кидаю. На этот раз точно. Кирпич разбивает череп ходока, и тварь затихает. Теперь можно спускаться. Закидываю винтовку за спину и лезу по стеллажу вниз.
В голове пустота. Я действую как автомат. Осматриваю помещение. Никого нет. Подбираю с пола топор. Лезвие тупое, но хоть какое-то оружие. Выхожу из склада и медленно бреду по дорожке к озеру. Меня словно тянет туда, к месту, где лежит груда тел. Я понимаю, что в моём состоянии, да ещё без огнестрела, со мной легко справится любой ходок, но ноги словно сами несут меня к Михе. Или, к тому, что от него осталось.
Чем ближе я подхожу, тем тяжелее становится у меня на душе. Двадцать шагов. Десять. Я каждую секунду ожидаю нападения тварей или нового приступа головной боли. Но ничего не происходит, даже видений, и тех нет. Словно часть выработала свой ресурс, насытилась кровью и отлёживается как удав, переваривая убитых.
Я не верю, что «Гудок» может меня отпустить. Это слишком просто. Поэтому я приказываю себе быть начеку. Глупо будет подохнуть на самом финише.
Пять шагов.
Мне кажется, что тела, лежащие на берегу озерца, слабо шевелятся. Или это мне только кажется? Поднимаю топор. Иду. Глина окрашена бурыми разводами. Тела ходоков, изрешечённые пулями, лежат друг на друге, точно они решили сыграть в какую-то игру, да только все сдохли. Вода тихо плещется. Ветер холодит лицо. Воздух затхлый. Пахнет гнилью и кровью. Я набираюсь мужества и подхожу вплотную к трупам. Снимаю с плеча винтовку. Кладу её на землю недалеко от себя. Даже если мне придётся растаскивать всех ходоков, я всё равно найду тело Михи.
Переворачиваю одного ходока, второго, третьего. Чувствую себя падальщиком, роющимся в могиле. Мне не привыкать. Откидываю очередную тварь с явно перерезанным горлом и замечаю, что под ней скрючившись лежит выродок.
«Жив?!» – мелькает в голове.
Вроде как дышит. Отбрасываю топор. Склоняюсь над Михой. Трогаю его за плечо. Он стонет. Поворачивает голову. Я, не веря в такую удачу, переворачиваю его и не успеваю среагировать, как перед глазами мелькает нож, который через мгновение, вонзившись по рукоять, оказывается в моём бедре.
Я ору от боли и валюсь навзничь. Смотрю на Миху. Выродок тихо смеётся. Я замечаю, что у него распорот живот и из него торчат склизкие кольца кишок. Не знаю, как ему удалось выжить в этой мясорубке. Скорее всего, ходоки, при нападении, только успели взрезать ему брюшину. Он убил одного из них. Того, с перерезанным горлом, а потом я завалил тварей из автомата. Да… Недооценил я Миху. Он дорого продал свою жизнь. Я смотрю на нож. Тот самый, который я дал ему, приговаривая: «Порежь ту падлу, которая к тебе сунется». Судьба посмеялась надо мной. Тварью оказался я.
Слышу характерный стрёкот. Поворачиваю голову. Вижу, как метрах в тридцати от меня из грязи выползают ходоки. Тела извиваются. Одежды почти нет. Так, жалкие тряпки. На чумазых лицах бельмами отсвечивают слепые глаза. Рты разеваются. Видно, что это «старички» – те, кто провёл в части больше всего времени и кому больше всего выжгло мозги. Идти они не могут, только ползти, или довольно быстро передвигаться на четвереньках. Живые мертвецы. Если бы не нож в бедре, я бы смог убежать от них, а так, шансы невелики.
От осознания, что это всё, конец, и меня сожрут заживо, меня пробирает смех. Это истерика. Мозг пытается защититься. Я гляжу на Миху. Он смотрит на меня. В его глазах нет злобы или ненависти. Равнодушие. И это хуже всего. Я не чувствую злобы к нему. Всё справедливо. Я отправил его на убой. Он отплатил мне той же монетой.
Миха хрипит. Его бьёт частая дрожь. Видимо, он вложил в удар последние силы. Ведь ждал, как знал, что я выживу и приду к нему. Я беру его за руку. Он сжимает пальцы. Расширенные зрачки смотрят на меня. За эти дни мы сроднились и вместе сдохнем в этом аду. Выродок тихо стонет и, дёрнувшись, затихает. Всё. Миха умер. Я не могу выдержать его взгляд, от которого хочется провалиться под землю. Закрываю ему глаза. Решаю доказать себе, что я не тварь.
Беру топор. Отползаю в сторону, поближе к винтовке, так мне спокойнее, и облокачиваюсь на тело одного их ходоков. Жду. Твари всё ближе. Я чувствую их вонь. Это гниют их тела. Впереди всех, волоча перебитые ноги и шустро перебирая локтями, ползёт жилистый ходок. Я едва не ржу в голос, едва мне приходит в голову это словосочетание. Он всё ближе. У меня всего лишь один удар. Поднимаю топор. Руки дрожат. Мне кажется, что он весит целую тонну.
Едва тварь подбирается ко мне на расстояние метра и, раскрыв рот с обломками зубов, с шумом втягивает ноздрями воздух, я опускаю топор на её череп.
Хрясть!
Лезвие со скрипом проламывает макушку ходока и погружается в мозги. Тварь зарывается рожей в грязь и, судорожно дёрнувшись, как-то странно вытягивается, точно удлинившись на десяток сантиметров. Глядя на дохляка, я ловлю себя на мысли, что убийство холодным оружием воспринимается совсем по-другому, чем огнестрельным. Там, ты палишь с расстояния, а здесь, видишь вблизи, как отнимаешь жизнь. Кровь из раскроенного черепа течёт на землю, окрашивая грязь алыми разводами. Меня передёргивает. Всё-таки, здесь чертовски холодно. Не представляю, как дрались на мечах в средневековье. Это какие нужно иметь нервы, чтобы рубить мечом врага, видеть его глаза из-под личины шлема, или знать, что его удар отсечёт тебе руку или ногу. Поединок один на один. В этом что-то есть, нечто первобытное, позволяющее проверить себя, узнать, чего ты стоишь на самом деле, а не прятаться за оптическим прицелом, подглядывая за жертвой на расстоянии.
Я отвлёкся. Вижу, что остальные уроды, видимо почувствовав липкий запах крови, ускоряются. Я пытаюсь вынуть топор из головы ходока, и к своему ужасу понимаю, что не могу этого сделать. Лезвие намертво застряло, точно срослось с костью. Чёрт с ним! Беру «мосинку». Выставляю винтовку штыком вперёд. Смотрю на ходоков. Они приближаются. Мёртвые к мёртвому.
«Только бы убить ещё одного ублюдка, – мысленно шепчу я, – только бы хватило сил колоть и убивать…»
Страха нет, уже отбоялся. Хочется, чтобы всё побыстрее закончилось. Нога онемела, и я не чувствую боли. Можно вытащить нож из бедра и истечь кровью. Не вариант. Твари почти рядом. Расплата близка, и я спокойно смотрю в глаза смерти…

Глава 18
Точка разрыва

2033 год. Храм. Ночь 

– А как ты спасся? – спрашивает меня священник.
Голос старика словно выдёргивает меня из омута. Воспоминания прошлого не хотят отпускать, держат, хватая за шиворот гнилыми руками. Вздрагиваю. Поднимаю глаза, озираюсь, точно не веря, что я нахожусь здесь, в церкви, а не лежу там – на берегу озера. Пятнадцатилетний пацан в окружении тварей – почти животных, которые хотят тебя сожрать. Гляжу на священника, медленно фокусируя взгляд. Старик как бы выплывает из тумана. Его лицо приобретает резкость.
– Ну?
Я ухмыляюсь.
– Лось спас.
– Это как? – удивляется священник.
Я чешу лоб.
– Да… повезло, наверное, – я тщательно подбираю слова, – вот так в жизни, не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Точно защиту кто дал. Как он мне потом рассказал, он сумел сбежать из бокса, где я его запер, а когда началась стрельба и заваруха, вылез на крышу станции спутникового слежения и сидел там с биноклем. Тупо смотрел, что происходит. Даже ставки сам с собой делал, типа кто кого. Я или твари. А потом, по его словам, увидел, что меня окружили, и решил спасти. Говорил, что сам не знает почему, точно под руку кто дёрнул. В общем, Лось спустился по лестнице, прибежал и перестрелял всех ходоков из автомата, – я гляжу на старика, наблюдая за его реакцией. – Я, когда увидел его глаза, он же как бешеный примчался к озеру, то подумал, что и мне пипец. Вальнёт и не почешется. Но пронесло. Не знаю, что на Лося нашло. Помню я орал, чтобы он ко мне не подходил близко. Прям вопил. На группу людей воздействие оружия сильнее, чем на одиночку. Да и от дозы многое зависит, и от устойчивости психики. Всех по-разному накрывает. У кого сразу крыша едет, кто дольше держится. Но часики всё равно тикают. Конец один – смерть.
– А дальше? – священник кладёт руку мне на плечо.
– А что дальше, – я пытаюсь вспомнить, или, точнее, решаю, что рассказывать, а что нет, – я ногу ремнём перевязал, нож выдернул, а потом Лось трос срезал, от растяжки антенны, и тащил меня на нём до забора. Это, чтобы расстояние между нами увеличить. Мы как за периметр «Гудка» выползли, так сразу полегчало. Проблевались только и слабость накатила с тошнотой, точно с бодуна. Затем по рации с Винтом связался и сказал, что выход свободен, только надо по одному тикать. Так и выходили. Один придёт. Мы сообщаем. Прикрываем. Идет следующий. Винт последний вышел. Злой как чёрт. Хотел мне по башке настучать, за неповиновение, но я под обезболивающим, Хлыщ промедола вколол. Так что мне до лампочки всё было. Решили домой возвращаться. Ребята носилки сделали и так до железки меня донесли. Даже Седой, со своей ногой, и Митяй пёрли, представьте, и не жужжали, только матерились по тихому. Там уже проще. Сели на «пионерку», ну мотодрезину, – поясняю я, видя недоумённый взгляд священника, – так и доехали до Убежища.
– Это всё? – интересуется старик.
– Это только начало, – я усмехаюсь. – Получается, что я вроде как всех спас, и про «Гудок» больше всех узнал. В общем, пока мы обратно ехали, у меня в голове план появился как ништяки из части забрать и самому там не сдохнуть. Я решил Бате о нём рассказать с глазу на глаз. Выслужиться, наверное, хотел, подняться.
– И как, получилось? – старик поднимается, словно чувствуя, что я хочу выговориться.
– Ага, – киваю я, – более чем.
– Давай Сергий, рассказывай, – настаивает священник.
– Да тварью я оказался, – тихо говорю я. Видя, что старик повернулся ко мне спиной и мне не придётся смотреть ему в глаза, продолжаю: – У нас, при больнице, ещё до Удара, было психиатрическое отделение. Короче, – я набираю полную грудь воздуха, – я всё рассказал Бате о том, как воздействует пси-оружие и о Михе – бомжике этом, что он смог выжить там. Среди выродков в больничном комплексе дебилов хватало, не психов, а именно слабоумных. Мы их «сто восьмыми» называли. Я предложил Бате заходить в часть двойками – боец плюс дурик. Остальные по периметру сидят и прикрывают. Пока выродок хабар собирает и приносит, чистильщик издалека его прикрывает, а остальные потом всё забирают. Единственное, «сто восьмого» собаки могут подрать, так и было, часть выродков потеряли, но собак мы со временем перестреляли. Да и после того, что мы видели, постепенно научились миражи от правды отличать. В общем, так «Гудок» и чистили. Не торопясь. Мы его Территорией окрестили. А что, погоняло что надо. Локалки, места стрёмные есть и прибыток для смелых. А взять было чего. Тащили и тащили. Оружие, патроны, одежду, инструменты. Так двойками и работали. Долго конечно, зато надёжно. Со временем даже карту составили, куда можно, а куда нельзя соваться. Выродка запускали и смотрели, как он себя поведёт. Выживет, крыша окончательно поедет, или выдержит и вернётся. Это как во время войны минные поля чистили, запуская на них военнопленных. И главное, – я понижаю голос, – наши потом способ придумали, как подольше продержаться, надо самогонки или водки хряпнуть. Не до пьяна, а так, чтобы чуть по шарам дало. Не знаю точно, как это работало, не пробовал, но ребята говорили, что получалось: одно на другое наслаивалось и вроде как страх уходил. Некоторые «колёса» жрали, в медблоке на жратву меняли. Короче, кто как справлялся, только бы выжить в части. Только потом крыша у многих ехала. Батя приказал таких сразу отстреливать, чтобы в ходоков не превратились. Или ребята от эйфории ошибки совершали и сами дохли, – я перевожу дух, продолжаю: – Кто побывал на Территории, менялся. Так или иначе. Разные случаи бывали. Слухи ходили, что это как заразная болезнь. Цепляет всех. Без исключений. Изменился и я. Что-то умерло внутри, пока я душил Миху. Точно я убивал себя. Наверное, это плата за страх. Другие тоже через это прошли.
– Ты себя винишь в этом? – интересуется старик, поворачиваясь ко мне.
– Отчасти, – быстро отвечаю я, – у всего есть цена и мы её заплатили. Когда из части транспорт выгоняли – грузовики, «восьмидесятку», ну БТР, – поясняю я на всякий случай, хотя священник машет мне рукой: «мол знаю, продолжай», – «мотолыгу», – перечисляю я, – одну смогли завести, «козёл» тот фартовый из Сертякино забрали, Бате подгон, запасы горючки нашли, да… до фига короче. Если бы не прибыток из «Гудка», туго нам бы пришлось, а так Убежище в силу вошло.
– А сколько вы людей потеряли, – вворачивает священник, – ты думал об этом?
– Да, – киваю я, – много, просто хотели выжить.
– Или доминировать? – не соглашается старик. – Подчинить других?
– Называйте как хотите, – я сжимаю кулаки, – я себя уже наказал, дня не проходит, чтобы я о Михе не вспоминал.
– Забыть не можешь?
– Глаза, – поясняю я, – он словно смотрит на меня оттуда, – я озираюсь по сторонам.
– Из мира мёртвых? – уточняет старик.
– Да, – киваю я.
– Ты думаешь, его убийство – твой самый страшный грех? – священник пристально смотрит на меня.
– Угу, ведь так?
– Твоя ошибка в том, – отвечает старик, – что ты пытаешься взвесить свои грехи и найти самый по твоему мнению главный. А суть в том, что все они равны. Нет греха среднего, самого страшного или незначительного. Важно то, как они совершаются.
– А если это были просто ошибки? – пытаюсь я вывернуться.
– Грех – деяние осознанное, намеренное, а ошибки совершаются по незнанию. Не сравнивай их, – поясняет священник. – А главное, – старик выдерживает паузу, – не сваливай совершенное тобой на других, ты сам за всё в ответе. Уразумел?
– Да, – начинаю я. – И как мне дальше жить? Со всем этим?
– День за днём, – тихо отвечает священник, – ты уже догадываешься, что с тобой не так?
– Все, кто мне дорог, погибают, – цежу я сквозь зубы.
– А почему? – пытает меня старик, заставляя вспоминать прошлое.
– Я убивал.
– Держа в руках огнестрельное оружие, – священник понижает голос, – от него всё зло, потому что убивает на большом расстоянии. А если как встарь биться, глаза в глаза, да на мечах, один на один, глядишь и войн меньше стало бы. Здесь дух особый нужен, смелость, это тебе не из-за угла шмалять. Воля требуется, чтобы кровь пустить. Сталь обагрить. Сто раз подумаешь, прежде чем сделать.
– Поэтому у вас нет автоматов и ружей? – спрашиваю я.
Священник хитро глядит на меня.
– То есть, если я хочу жить здесь дальше, то я должен отречься от него?
– От своего прошлого, Сергий, – поясняет старик, – ты можешь или измениться, или остаться прежним и тогда тебе здесь нет места. Усмири гордыню. Стань обычным человеком, собой, настоящим. Это испытание, которое ты должен пройти. Понятно?
Я киваю.
– Тогда с чего мне… – я не успеваю закончить вопрос, как внимание привлекает отдалённый шум голосов. Бьют в колокол. Звон как стон разносится над монастырём.
Старик смотрит на меня. Я вскакиваю с лавки. Поддерживая священника за руку, я помогаю ему выйти из церкви. Мы стоим на крыльце и видим, как возле ворот мелькает свет факелов. На стенах отражаются зыбкие тени. Слышен гомон возбуждённых голосов. Раздаётся конское ржание и скрежещущий звук.
– Ворота открывают? – предполагаю я.
– Похоже, – старик сжимает посох, – кого там нелёгкая принесла среди ночи? Идём!
Священник быстро, как может в силу своего возраста, спускается по ступенькам лестницы вниз. Я иду за ним, чувствуя нарастающее чувство тревоги. А оно меня ещё ни разу не подводило. В голове хаос из мыслей.
«Если оружие моё проклятье, и я должен от него отказаться, то как выжить в этом мире? Не матом же от тварей отбиваться? Или надеяться только на других? На отверженных? Нет это не моё, но и выхода другого нет!»
Думая о том, что мне предпринять дальше, я не замечаю, как мы подходим со стариком к выходу – к центральным воротам. Дозорные на вышках смотрят вниз, шаря взглядами по дороге к монастырю. Их нервозность передаётся и мне. Замечаю, что возле ворот стоят человек десять. Все вооружены. Среди них сразу выделяю Яра. Гиганта из-за роста и ширины плеч невозможно ни с кем спутать. За спиной у него арбалет. Через плечо висит котомка.
Чуть поодаль стоит Данила. Парень держит под уздцы трёх, отдалённо похожих на лошадей, осёдланных животных. Мутанты. Я не могу отвести от них взгляд. В холке они примерно по плечи Данилы. В глаза бросается длинная, как у лохматой собаки шерсть, короткие чуть кривые жилистые ноги, мощное приземистое туловище, черные гривы и короткие хвосты. Масть распознать не берусь. Скорее тёмно-серый цвет. В глазах, размером с кулак, отражаются отблески пламени. Видимо эти животные хорошо видят в темноте.
Разглядывая «лошадей», я совсем забыл, почему мы пришли сюда. К воротам быстро подтягиваются наспех одетые мужчины. Женщин не видать. Подходим ближе. Люди тихо переговариваются, указывая на кого-то лежащего на снегу. Священник, подняв посох и громко крикнув: «Дорогу!», – протискивается сквозь гудящую толпу. Я иду за ним.
Мужчины оборачиваются. Смотрят на меня. Я стараюсь не глядеть им в глаза. В свете факелов их лица кажутся окрашенными кровью. Мы со стариком останавливаемся в центре импровизированного круга.
Вижу, что на снегу, привязанный к волокушам, сделанным из свежесрубленных веток, лежит человек. Лица не разглядеть под капюшоном рваной куртки. Одежда запорошена снегом и покрыта наледью. Похоже, что он обморожен, но, судя по стонам, жив.
«Били они его что ли? – думаю я, рассматривая суровых бойцов, стоящих в центре толпы. – Отверженные. Эти могут».
Воины сжимают оружие – копья и топоры. К священнику подходит Яр.
– Вот. Взяли. Недалеко от монастыря ходил. Точно вынюхивал чего. Ребят увидел и сразу дёру дал. По руслу реки думал уйти, но от нас с Ладом не уйдёшь, – гигант хлопает рукой по котомке, из которой раздаётся недовольное ворчание, – он чуть в полынью не провалился. Вытащили. Брыкался. Кусался. Норовил ударить, но я его усмирил, – Яр показывает кулак, – а чтобы не сбёг, привязали к волокуше и сюда притащили. Мало ли что он тут делал. На обычного путника не похож. Надо порасспрашивать будет, кто, откуда, куда.
– Даа… к вам… я шёл… – шипит человек.
Его голос странно звучит, словно ему тяжело говорить, и он выдавливает каждое слово.
– Развяжите его! – приказывает священник.
Яр наклоняется и быстро разрезает верёвки. Затем рывком поднимает незнакомца и сбрасывает с его головы капюшон. При виде его лица кто-то охает. Кто-то отворачивается.
На нас смотрят огромные выпученные глаза, которые точно прилеплены к непропорционально огромной для тела голове. Вместо носа у мужика – провал в черепе, сквозь который видна носовая полость. На вид ему из-за морщин, изрезавших бороздами лицо, лет сорок – сорок пять, хотя глаза выглядят молодо.
Чувствую, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Неприятное зрелище. Продолжаю разглядывать урода дальше.
Лысый череп выродка удлинён и покрыт бугристыми шишками. Уши настолько маленькие, что кажется, что их обрезали. Урод обводит толпу взглядом. Утирает разбитый рот рукавом куртки и зло скрипит:
– Чего… вылупились… Не… в цирке! Или… давно… калек не видели? Тоже мне… святоши собрались! Впятером… на одного!
Слова вылетают у него прямо из дыры на лице. Выродок, зло сверкнув глазами, заматывает лицо шарфом.
– А ты погодь бузить! – осекает урода священник. – Чем нас стыдить, о себе лучше расскажи. Место у нас тихое, на отшибе, сторонние не ходят, лихих людей мы спроваживаем, а добрым путникам мы завсегда рады. Ты кто таков, а? Откуда пришёл? Времена сам знаешь сейчас какие, веры никому нет.
– Из Дубровиц я, – отвечает выродок, – слышали?
При слове «Дубровицы» я вздрагиваю.
«Мир тесен, – думаю я, отказываясь верить в такое совпадение, – это же совсем рядом с Убежищем. Там, как раз в посёлке, выродки обосновались. Целая община. И по слухам они не брезгают человечиной».
Я смотрю на урода. Молчу. Выжидаю, что скажет старик.
– Это, где Подольск? – уточняет священник.
Урод кивает.
– Оттуда.
– Далеко… – тянет старик, – пёхом, что ли шёл?
– Да.
– Один?
– Угу, – отвечает выродок, – один, остальные не захотели.
– Остальные? – оживляется Яр. – Кто?
– Люди из общины, – шипит урод, – не поверили мне, что ваша обитель существует.
Я быстро переглядываюсь со священником.
– Звать как? – Яр с недоверием смотрит на выродка.
– Штырь! – урод начинает ржать и его смех напоминает треск разрываемой простыни.
– По имени! – рявкает священник. – Ты не в кабаке!
– Да что мы с ним нянчимся! – теряет терпение Михаил – здоровяк, который косо смотрел на меня, когда мы ели в трапезной. – Выкинуть его, а то он дурика включил.
По толпе идёт одобрительный ропот. Старик поднимает руку. Люди сразу замолкают.
– Ну, я жду, – священник буравит взглядом выродка.
– Олег, – тихо отвечает урод, – мать так всегда звала, пока я не обморозился, – Олег снимает рукавицу с левой руки и показывает обрубки пальцев, – а потом уже по кличке все стали.
Я смотрю на выродка и ловлю себя на мысли, что с одной стороны мне его безумно жаль, а с другой я ему не доверяю.
«Бьёт на жалость, – думаю я, – и бьёт грамотно, дозированно выдавая информацию. Научил кто? Поглядим, что дальше будет».
– Про нашу обитель откуда знаешь? – продолжает допрос Яр.
Олег исподлобья глядит на мутанта.
– Слухи ходили, люди разное рассказывали. Там, сям, что монастырь есть в Раменском районе, где живут такие как я. Мало кто верил. Давно хотел проверить, только случая подходящего не было, чтобы из общины уйти.
– А теперь, появился? – с издёвкой в голосе спрашивает Михаил.
– Да, – не задумываясь отвечает выродок, – несколько дней назад к нам пришел отряд чистильщиков. Ну, вооруженных людей из убежища в Подольске, – добавляет урод, – Они кого-то искали, а когда не нашли, перестреляли многих и сожгли посёлок. Вот я и решил уходить.
– А как ты оттуда дошел, один и без оружия? – не унимается Яр. – Где рюкзак, сумка, припасы? Или ты хочешь сказать, налегке пёхом столько километров отмахал?
– Когда вы за мной погнались, – цедит выродок, – я котомку в полынье упустил. Там и пистолет был, и жратва и одежда запасная.
– Складно говоришь, – бубнит Яр, – а главное – проверить нельзя.
– А ты сходи нырни! – издевается Штырь. – Может найдёшь чего, пригодится!
– А ты не язви, – глаза Яра наливаются кровью, – а то я тебя в прорубь макну, а по весне вытащу. Понял?!
Урод кивает.
– Усёк, чего уж тут.
Я слушаю рассказ Олега и мысленно прокручиваю события этого месяца. Провести карательную операцию – это в духе Бати. Значит искали меня и не нашли. Конечно проверить слова урода нельзя, но выродки ненавидят нас. Пока у Олега всё складывается, но веры ему нет.
– Сергий, – неожиданно обращается ко мне Михаил, – выходит он твой земляк?
Я про себя обзываю бойца идиотом, но следя за реакцией Штыря не замечаю, чтобы он вздрогнул или сильно удивился.
«Или он слышал, что меня спасли, или, если он на задании, у него железные нервы, – думаю я, – в любом случае, если его оставят здесь, то он узнает, кто и откуда я, значит врать не буду».
Жизнь снова подбрасывает мне задачу со множеством неизвестных, от решения которой зависит судьба многих людей.
– Ты из Подольска? – тихо спрашивает меня выродок.
– Да, – нехотя отвечаю я, мучительно придумывая, что можно рассказывать, а что нет.
– Из Убежища?
Я замечаю, как блестят глаза урода.
– Да, – киваю я.
– Тварь! – неожиданно взрывается Олег.
Он бьёт меня кулаком в челюсть. Я не успеваю среагировать. Пропускаю удар. Падаю. В голове точно гудит трансформатор. Я лежу на снегу и мне не хочется вставать. Вижу, как на выродка наваливается толпа, но людей останавливает грозный оклик священника.
– Назад! – кричит старик. – Не трогать его!
Толпа повинуется. Михаил скручивает руки Штыря за спиной. Я пытаюсь встать, думая о том, что после того, как меня свалил урод, я в глазах общины упал ниже плинтуса. Хотя… Ещё несколько дней назад я разбил бы ему морду, а теперь… Плевать! Думаете меня сломали? Я и сам не знаю ответ на этот вопрос. Просто, после всех разговоров со священником, внутри меня словно что-то щелкнуло, там в душе, а вместе с ней изменился и я. Это не апатия, скорее новое знание, которое заставляет переосмыслить всю жизнь.
Я кряхтя поднимаюсь. Утираю кровь с разбитых губ. Равнодушно смотрю на выродка. Думаю, мой взгляд уловил священник. По крайней мере он искоса глянул на меня. Штырь часто со свистом дышит. В его глазах мерцает огонь факелов.
– Что, тварь, – обращается он ко мне, – получил? Жаль мало! Таких сук, как ты, и твоих друзей сразу резать надо! Жаль не встретились с тобой раньше! На такое говно пулю жалко тратить! Собственными руками удавил бы!
– Олег! – рявкает священник. – Ещё одно слово и тебя выкинут за ворота!
– Велика потеря! – язвит Штырь. – Если вы, таких как этот, – он кивает в мою сторону, – у себя держите!
По толпе идёт ропот. Вижу, что многие соглашаются со словами урода, но открыто поддержать его не осмеливаются.
– Довольно! – священник поднимает руку. – Завтра будем думать, что с тобой делать, а теперь расходимся, утро вечера мудренее, тем более на таком холоде.
Толпа тихо галдя рассасывается. Урода ведёт Михаил. Замечаю, что священник и Яр, как бы замешкавшись, отходят в сторону и начинают о чём-то разговаривать. Я, проводив взглядом людей, подхожу к ним.
– Что думаешь? – спрашивает меня Яр.
– Слишком много совпадений, – я пытаюсь сформулировать, что конкретно меня беспокоит, – точно он роль отыгрывает.
– Я тоже так думаю, – говорит священник, – ты точно его раньше не видел?
– Нет, – я мотаю головой, – незнакомый, но мало ли их таких шарится по окрестностям Подольска, всех не упомнишь. Хотя выродки терпеть нас не могут. Если он засланный, то странно, как он на это согласился. Они с нами особо не сотрудничают, если только под пытками или за жратву.
– Предатели всегда найдутся, – шипит Яр, – главное знать на что надавить, и твой Колесников об этом хорошо знает.
– Так, – теряет терпение старик, переступая с ноги на ногу, – уходим, не май месяц на дворе. Завтра всё обсудим, я ещё Эльзу попрошу с ним побеседовать, как раз по её способностям дело, пусть прощупает его, а там по делам его и решим, как с ним поступать, но отпускать, до выяснения, не будем.
«Держи друга рядом с собой, – вспоминаю я восточную мудрость, – а врага – еще ближе».
Священник не перестаёт меня удивлять. И, признаться честно, я иногда теряюсь, кто он больше – божий человек или хитрый расчётливый стратег, думающий на несколько шагов вперёд.
За всеми этими мыслями я не замечаю, как ноги сами несут меня по натоптанной дороге. Яр и священник идут впереди. Оборачиваюсь. За мной плетётся Данила, ведя под уздцы жеребцов. Из ноздрей вырывается пар. Бока часто вздымаются, хотя они не бежали. Я замедляю шаг.
– Что это за животины? – я протягиваю руку, пытаясь погладить по морде мутанта.
– Осторожнее! – вскрикивает парень. – Может откус… – но я, не обращая внимание на предупреждение, уже веду рукой по типа лошадиной морде. Животное заметно напрягается. Угольно-чёрные глаза внимательно смотрят на меня. Рот открывается, и я вижу ряд острых зубов с клыками, заходящими за верхнюю губу. – …откусить пальцы, – заканчивает Данила, – а ты ему понравился, – парень улыбается, – он никому из чужих так не позволяет с собой обращаться. Правда, Буран? – парень треплет «коня» по загривку. – Это Крепыш, – Данила кивает на приземистого, увитого буграми мышц мутанта, – третий Ворчун. Мы его так зовём, потому что он постоянно фыркает и не любит ходить под седлом.
Я окидываю взглядом животных. Они мне кажутся какими-то нереальными существами. В мире, где за небольшой кусок мяса убивают, четвероногое, которого ещё никто не сожрал воспринимается как вызов.
– Откуда они у вас? – я глажу Бурана по шее. Странное чувство. В той – прошлой жизни – до Удара, лошадей я видел только мельком. И нужно было случиться катастрофе, чтобы почувствовать силу, заключённую в благородном животном.
– Мы их называем пластовнями, – отвечает Данила, – из-за ног, глянь.
Я смотрю вниз и вижу, что копыта у мутантов раза в два крупнее обычных и покрыты густой шерстью.
– Они и по снегу глубокому, и по грязи раскисшей запросто передвигаются, – продолжает ликбез Данила, – только бегают не очень быстро, зато сильные и выносливые и жрут всё подряд. И сено и кору и даже падаль. Всё харчат. Так и выжили. Здесь недалеко большая конеферма была. Видимо после войны лошади разбежались, те кого не сожрали, со временем изменились. Адаптировались к новой среде обитания. К нам прибилось несколько голов. Мы с их помощью тяжести таскали.
– Ты их в конюшню ведёшь?
– Угу, – кивает парень, – там, – он машет рукой вперёд.
– Мне можно будет прийти? – спрашиваю я.
– Приходи, – Данила улыбается, – там работы всегда хватает.
– Навоз откидывать? – ухмыляюсь я.
– И навоз покидаешь и ездить, если захочешь, научишься, – смеётся парень.
Мы доходим до развилки. Я поворачиваю направо. Иду к братскому корпусу. Безумно хочется спать. Поворачиваю голову и смотрю вслед Даниле и жеребцам, назвать их пластовнями у меня язык не поворачивается. Силуэты парня и коней быстро исчезают в темноте, а их следы заметает снег…

* * *

Монастырь. Три недели спустя 

Однообразные дни слились в одну непрерывную ленту. Раннее утро. Подъём. Работа на биогазовой станции или на фермах. Короткие перерывы на обед. Возвращение в каморку. Сон, похожий на забытьё, и всё начинается с начала.
Холода и не думают заканчиваться. Солнца почти нет и, как говорят в монастыре, это самая длинная зима на памяти старожилов. За эти дни я лишь пару раз перебросился со священником несколькими предложениями, хотя, по мере возможности, ходил на службы и слушал его речи. Наверное, я уже все ему рассказал.
Живя в общине, в окружении стольких людей, я чувствую себя одиноким. И мне это нравится. Труд до отупения, когда все движения доведены до автоматизма и тебе плевать на своё будущее. Живёшь одним днём. Но, наверное, впервые в жизни я счастлив по-настоящему. Хотя физически работать тяжело, это лучше, чем ползать на брюхе по грязи с винтовкой, красться и убивать людей. Я приношу пользу. Пожинаю, как говорит священник, плоды своего труда.
Вместе со мной на фермах трудится и Штырь. Хотя вслух я зову его по имени, неприязнь к нему я не смог преодолеть. Мужик он не разговорчивый, угрюмый, да это и понятно, при его-то внешности, но хотя Эльза сказала, что не видит в нём опасности, гнили, как она говорит о предателях, что-то заставляет меня быть настороже. Будит прежние инстинкты. Хотя работает он хорошо. Не халтурит. Быстро взрыхляет землю или носит воду для полива. Живёт тоже здесь, в ангаре. Напросился. Сказал, что в самом монастыре, из-за своего уродства, будет чувствовать себя неуютно, а здесь народу поменьше. Так и живёт в наспех сколоченной каморке. Изредка приходит на службы в церковь. Николаю помогает. Ничем не выделяется. Да и чёрт с ним!
Настоящей отдушиной для меня стали конюшни. Как бы я не устал, но вечером я всегда навещал Бурана, угощая коня припасённым с обеда кусочком черствого хлеба или настоящим гостинцем – пойманной крысой.
Наградой становилась возможность погладить жеребца. Я даже научился ездить верхом. А ещё мне перестала сниться Машенька и я больше не вскакиваю в холодном поту среди ночи. Мне даже удалось наладить некий нейтралитет с Ксенией. Мать Авдия перестала относиться ко мне как к врагу. Скорее, я стал для неё некой разновидностью домашнего животного, приносящего пользу. Например, злым псом, который вроде как нужен во дворе частного дома для охраны, но к которому никогда не привяжешься. Меня это тоже устраивает.
Перебирая в голове мысли, я не сразу реагирую, когда меня окликают по имени.
– Сергий!
Я, перестав переливать воду из колодца в деревянную бадью, поворачиваю голову и смотрю на Авдия. Мальчик стоит в метре от меня. Как всегда, одетый в залатанную, но хорошо перешитую из взрослой телогрейку. В руке он держит маленький свёрток.
– На, – он протягивает мне что-то завёрнутое в бумагу.
– Что это?
– В трапезной дали, – отвечает малец, – сегодня мы праздновали именины, всем раздали торту.
Я разворачиваю гостинец. На ладони у меня оказывается горбушка чёрствого хлеба, намазанная сверху тонким слоем засахаренной сгущёнки. Белое на чёрном. Действительно похоже на торт.
– А ты? – спрашиваю я. – Съел свой кусок?
– Угу, – врёт мальчик, – младшим по два давали. Я один тебе приберёг.
Я усмехаюсь.
– Ты же знаешь, что обманывать старших нехорошо.
Авдий смотрит на меня темными глазами.
– Это грешно?
Я киваю.
– А если во благо? – не сдаётся малец. – Что тогда?
– Ты же сам знаешь ответ.
Авдий глубоко вздыхает, видимо пытаясь решить сложную задачу и уложить всё в голове.
– Давай сделаем так, – я разламываю хлеб пополам и протягиваю кусок мальчику, – сделаем вид, что ты мне ничего не говорил, а просто угостил. Договорились?
– Да! – глаза мальчишки загораются, а обветренные губы трогает лёгкая улыбка.
Мы жуём засохший и отдающий плесенью хлеб не торопясь, смакуя каждую крошку и наслаждаясь тишиной морозного дня. Горбушка горчит, но мне кажется, что это самое вкусное лакомство, которое я пробовал в жизни.
– Скажи, – начинает Авдий, – это похоже на настоящий торт?
– Ну… – тяну я.
– Только правду, – настаивает пострел, – я же никогда не ел настоящий.
– Если только очень отдалённо, – отвечаю я, – представь торт, называется «Прага». Такой круглый, как каравай, темно-коричневый, со светлыми слоями крема внутри. Горечи нет совсем, мягкие сладкие коржи. Ты его ешь, а он тает во рту. Прям слюнки текут. Ммм… Объеденье! Я бы целый сейчас съел!
– Один?! – восклицает Авдий. – Да ладно тебе!
– Ну, с тобой бы точно поделился, не стал бы в одно рыло хомячить! – я слегка тычу мальца кулаком в плечо.
Он смеётся. Раскатисто. Задорно. Я ловлю себя на мысли, что если посмотреть на нас со стороны, то можно подумать, что это мой сын. Наверное, я так себя и чувствую по отношению к нему.
– Ну всё, нам пора. Беги, а то мать заругает! – я подталкиваю пацана к виднеющемуся метрах в пятидесяти от нас ангару.
– Нее… – тянет он, – она сейчас у Николая, они решают, как лучше провода тянуть к новой теплице. Он ворчит на неё всё время, что она с овощами своими уже достала его. Энергии и так на всех не хватает.
– Так, и нам есть тоже что-то надо, – вворачиваю я.
– Да, ужж, экономить приходится, я слышал, хотят урезать порции, народу слишком много. Особенно те скитальцы, которые к нам в этом месяце пришли.
– Думаю расширять хозяйство придётся, – мы разговариваем как заправские фермеры, на равных, – а то всех не прокормить.
– Я не хочу всё время в земле возиться, – неожиданно заявляет Авдий, – надоело.
– А кем ты хочешь стать?
– Ну… – малец заглядывает мне в глаза, – ты же маме не расскажешь, точно?
– Клянусь! – я кладу руку на грудь.
– Хочу с оружием научиться, владеть им, – серьёзно говорит Авдий.
– Но тогда тебе придётся стать отверженным.
– Ну и пусть! Это лучше, чем сидеть и бояться! – мальчик сжимает кулачки. – За отца отомстить! Ты бы научил меня?
Вопрос застаёт меня врасплох. Я пообещал священнику забыть о прошлом, тем более стоит мне взять оружие в руки и все, кто мне дорог, погибают. А Авдий мне дорог.
– Ты же знаешь, я оставил свои умения в прошлой жизни, – отвечаю я, – забыл поди уже. Это лучше к Яру обратиться.
Мальчик мотает головой.
– Не говори так, я не верю. Невозможно такое забыть.
Я знаю, что он прав, руки всё помнят, но я вру:
– Без тренировки быстро умения уходят. Я бы сейчас в мишень и с сорока метров толком не попал бы.
– Не может быть?! – удивляется Авдий.
– Точно! – настаиваю я.
– А с холодным? – не сдаётся мальчишка.
– Ну тут я вообще не советчик, – я смеюсь, – у Азата спроси.
– Он мне не покажет, – огорчается Авдий, – я его знаю, скажет – мал ещё.
– А может, ну его это оружие, а? – я вопросительно смотрю на пацана.
– Нее… – тянет малец, – я решил научусь обязательно.
– Тогда подрасти сначала, а там видно будет.
Мальчишка открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент ему в грудь прилетает снежок. Я поворачиваю голову. Вижу, как из-за ближайшей к нам теплицы выглядывает ребятня – человек пять или шесть ровесников Авдия. Они смеются.
– Ах, ты… – Авдий явно хочет выругаться, но вовремя осекается, – Димон! – мальчик сжимает кулак. Потрясает им в воздухе, затем нагибается и, зачерпнув пригоршней снег, начинает быстро лепить снежок. Размахнувшись, он кидает его. Попадает в скат купола теплицы. Снова раздаётся смех.
– Мазила! – доносится звонкий голос.
Авдий бросает на меня быстрый взгляд. Раздувает щеки. Видно, что он злится.
– Беги! – говорю я ему. – Наподдай Димке, а то он вместо работы дурью мается.
Авдий, шепча под нос: «Ну я тебе задам!», – срывается с места. Пацан несётся по протоптанной в снегу тропинке так, что только пятки сверкают. Из-за теплицы как стая кроликов выбегает ребятня. Они, смеясь и что-то весело крича, улепётывают в сторону ангара. Я смотрю им вслед, вспоминаю себя в их возрасте и на мгновение забываю, в какое страшное время мы живём.
«Дети есть дети, – думаю я, – даже если мир провалится в ад, они всё так же будут играть и смеяться, и это единственное, что не изменится никогда…»

* * *

Ангар. Несколько часов спустя. Время ужина 

Нас здесь человек пятнадцать – мужчин, женщин и детей разного возраста. Мы сидим за длинным, сбитым из досок столом, который накрыт старыми рекламными баннерами. Едим молча. Ложки часто стучат по донцам алюминиевых тарелок, в такт размеренного грохота парового двигателя. Время поджимает. Мы припозднились с трапезой. Каждый хочет быстрее управиться с едой и отправиться спать.
Я искоса поглядываю на Олега. Штырь сидит напротив меня и, ничуть не стесняясь своего уродства, сняв повязку с лица, наворачивает похлёбку за обе щеки. Никто не показывает на него пальцем. Даже ребятня, сидящая с нами – взрослыми за общим столом, привыкла к нему. Аппетит, нагулянный после тяжелой работы, ничем не испортишь.
Перевожу взгляд на Николая. Он ест не спеша, медленно орудуя ложкой в тарелке, словно пытаясь выловить куски получше. Его размеренные движения ещё больше усиливают сходство с насекомым.
– Опять на нас экономят! А ведь мы пашем тут как проклятые! – фыркает Фома, тупо пялясь в миску. – Баланда!
Я поднимаю глаза. Этот мутный хмырь бесил меня ещё при первой встрече на сходе, а теперь мне хочется просто дать ему в лоб.
– А ты чего вылупился! – харкает Фома, глядя на меня. – Дерьмо уже всё раскидал?
Я молчу. Отламываю корочку от хлеба и бросаю её в тарелку, чтобы немного размочить прогорклую горбушку.
– А ты своё говно с нашим не мешай! – выпаливает дед Пантелей. – Оно у тебя дюже вонючее, как и ты сам! Аж глаза режет!
Ребятня прыскает от смеха. Взрослые улыбаются. Фому мало кто переваривает. Я не понимаю, как его, из-за склочного характера, терпят в обители.
Фома открывает рот, силясь что-то ответить, но на него цыкает Николай:
– Харе! Доедаем и спать! Время позднее, а вставать рано.
Замечаю, что Ксения бросает на меня косой взгляд. Затем смотрит на сына, сидящего рядом с ней, и что-то тихо спрашивает у него. Пацан мельком смотрит на меня, а потом мотает головой.
«Опять ей донесли, что Авдий со мной болтал, – думаю я, – вот ведь люди есть, всё неймётся им!»
Я не подаю вида, что заметил её взгляд. Не знаю почему, она запрещает мальчишке общаться со мной. Может быть догадывается, что он мне стал почти как сын? Материнская ревность?
Закончив ужин, мы встаём из-за стола. От одной мысли, что сейчас придётся выйти на мороз и идти по тропинке в монастырь в сильный ветер, меня передёргивает. Остальные, думаю, испытывают те же эмоции. Снаружи на вышках сидят лишь двое дозорных. Им конечно тяжелее, чем нам, но мне от этого не легче.
Люди тянутся к выходу. Взрослые идут молча. Только ребятня о чём-то живо переговаривается. Едва Фома берётся за дверную ручку, как ветер приносит протяжный вопль, который заглушается отчаянным лаем псов. Мы замираем. Прислушиваемся. Мгновение спустя издалека слышится приглушенный крик.
– Сдохни, тварь!
Похоже, что орал кто-то из дозорных. Внезапно доносится звук, похожий на хлопанье белья на ветру. Сверху слышится металлический грохот, словно огромная птица камнем упала на ангар. Затем раздаётся громогласный рёв.
– Это летуны! – взвизгивает кто-то из женщин.
«Или демоны», – думаю я.
Её крик действует как удар хлыста. Секундная растерянность сменяется действом. Николай подбегает к двери. Рывком отбрасывает белого как мел, Фому, который уже почти открыл её. Лязгает засов.
– Живо! – орёт Николай. – Бабы с детьми прячемся! Ты! – палец упирается в грудь Михаила. – Арбалеты и топоры там! – Николай машет рукой в сторону стеллажей у противоположной стены.
Воин не заставляет просить себя дважды. Он срывается с места. За ним бегут ещё трое мужчин из числа трудников. Остальные – ребятня и женщины с круглыми от ужаса глазами – озираются по сторонам.
– Чего встали?! – рявкает Николай, поднимая крышку люка, ведущего в подпол. – Ксюха, берёшь в охапку детей, сколько влезет, и ныкаешься с ними здесь! Остальные! – Николай обводит взглядом перепуганных женщин, одна из которых прижимает к себе ревущую девчушку, – выбрасывайте инструменты и лезьте в шкафы! Они из металла. Там они вас точно не достанут. Фома, Сергей, Пантелей, Олег за мной!
Я бегу за мутантом. Мы проходим через усиленный дверной проём, огибаем бешено стучащий паровой двигатель и оказываемся в задней части ангара, где находится биогазовый реактор и запасной выход. Николай дёргает дверь, проверяя надёжно ли она заперта. Затем поворачивается к нам.
– Сергей, вы с Олегом сидите здесь. Бдите! Они не должны пролезть сюда, пока к нам не придёт помощь!
– А когда она придёт? – спрашивает Штырь.
– Скоро! – бросает мутант. – Главное – продержаться.
– Скажи это тем, кто остался снаружи! – выпаливает Фома. – Они уже сдохли! Чёрт меня дёрнул с вами на ночь остаться!
– Заткнись! – дед Пантелей отвешивает Фоме оплеуху. – Сыкло!
Фома хватается за покрасневшую щёку и обиженно кривит губы. Из уголка рта тянется вязкая нить слюны. Он похож на поганку, которую хочется пнуть. В этот момент издали долетает протяжный колокольный перезвон. Словно дождавшись его, демоны царапают когтями металл ангара. Сталь прогибается под тяжестью тел. Судя по звукам, твари пытаются отодрать листы с крыши.
– Выдержат? – спрашиваю я.
Николай кивает.
– Должны.
– А чем отбиваться от них? – Олег озирается по сторонам.
– Вон, – Николай кивает в сторону верстака, рядом с которым лежат кувалда и лом, – чем не оружие?
При этом слове я вздрагиваю, помня о том, что обещал священнику. Выродок ухмыляется, подходит к столу и поднимает молот. Коренастый, с кувалдой в руках он становится похож на гнома.
– Ну что, земляк, – Олег смотрит мне в глаза, – сдюжим?
Я киваю.
– Вы, – Николай смотрит на Фому и Пантелея, – хватайте лопаты и за мной. Ребятам помогать будем, если твари прорвутся.
Судя по поведению Николая он в такой передряге не в первый раз. Знает, что делать.
– Ваша задача держать дверь, – приказывает Николай, – взломать они её не смогут, но вдруг. Крайний вариант, если пролезут, в бой не вступать. Отходите к нам и запираете за собой внутреннюю дверь в отсек. Усекли?
– Да, – отвечаю я.
– Надеюсь.
Николай, Фома и дед Пантелей уходят, закрыв за собой дверь. Мы с Олегом прислушиваемся к звукам извне. Вроде тихо. Непонятно, улетели ли твари. Мы молчим. Я вспоминаю, как подстрелил демона, когда мы с отрядом чистильщиков шли на Белую Дачу, чтобы устроить засаду на Расчленителя. Но сейчас у меня нет винтовки. Только лом, который я не хочу брать в руки. Ведь я обещал.
– Так и будешь малахольного изображать? – кричит выродок, стараясь перекричать грохот паровика. – Ты меня не обманешь! Я тебя насквозь вижу! Решил святошей заделаться, только прошлое тебя имеет, уже не убежать!
– Пошёл ты! – ору я. – Много ты знаешь!
– Ничего. Жизнь всё расставит по местам и…
Мы вздрагиваем от страшного удара, раздавшегося сверху. Слышится лязг. Затем из-за двери, ведущей в основную часть ангара, доносятся громкие крики, рёв и вопли, а снаружи собачий вой, переходящий в визг.
– Отходи! Отходи от него! – судя по хриплому голосу это кричит Михаил. – Я не могу стрелять!
Мы со Штырём переглядываемся, теряемся в догадках, что там происходит. Снова раздаётся рёв, который сменяется отчаянным женским криком. Звук нарастает. Не верится, что в человеческих лёгких может быть столько воздуха. Визг внезапно обрывается. Слышится треск разрываемой ткани, чавканье, отборный мат, женский вопль и детский крик.
– Убейте его! Ради бога убейте эту тварь!
Крики тонут в шуме отчаянной рубки. Слышится топот ног. Затем снова вопли и рёв. Судя по всему, демоны смогли прорваться внутрь ангара и теперь кого-то жрут. Штырь срывается с места. Подбегает к двери. Отодвигает засов. Оборачивается, вопросительно глядя на меня. Я, бросив взгляд на лом, остаюсь на месте. Во мне словно борются две сущности. Одна говорит, чтобы я хватал инструмент и помогал отбиваться от тварей. Другая шипит, чтобы оставался на месте. Нельзя вступать в схватку. И если я снова возьмусь за оружие, то умрёт тот, кто мне дорог. Авдий. Я пытаюсь возразить, что он может погибнуть, если я не вмешаюсь, но получаю точно удар под дых.
Сгибаюсь, часто ловя ртом воздух. Хочется блевать. Не знаю, что со мной творится. Ненавидя себя, я пытаюсь воззвать к богу, но слова путаются в голове. Пока я торможу, выродок уже берётся за ручку двери. Он не успевает её открыть, как кто-то изо всех сил бьёт в неё. Олег отскакивает. Сжимает рукоятку молота и поднимает его над головой, намереваясь обрушить кувалду на голову любого, кто покажется из-за двери.
Створка тихо скрипнув отворяется, и в проём под непрекращающиеся крики валится окровавленный Фома. Его глаза похожи на два блюдца.
– Таа…мм!.. – хрипит он. – За…крывайте! – Фома срывается на визг.
Фома быстро ползёт по земле, пока не забивается под перевёрнутую тачку, на которой я обычно вожу навоз. Олег выматерившись и, видимо, передумав вступать в схватку, закрывает дверь на засов, отходит от неё. Вопли, рёв и хлопанье крыльев теперь доносятся из дальней части ангара. Затем затихают.
Меня трясёт. Не знаю, что делать. Громкий стук в дверь выводит меня из ступора. Судя по частоте и силе ударов, кто-то барабанит ногой по металлу. Дёргаю засов. Резко открываю створку. Передо мной стоит Ксения. Её лицо белее снега. Она держит на руках Авдия. На пол сочится кровь. В сумраке сразу не разобрать, её это или мальца.
Она неуверенно перешагивает через порог, проходит в заднюю часть ангара и, скользя по стене, медленно садится на пол. Я захлопываю дверь. Оборачиваюсь. Продолжая держать сына, Ксения поднимает голову. Она смотрит на меня и одновременно в пустоту. Подхожу к ней. Сажусь рядом.
– Они зарубили одного, – говорит Ксения, – но второй огромный. Не справиться. Он раскопал подпол. Опрокинул шкафы. Эта тварь убивала нас, – женщина повышает голос, – пока вы – трусы, прятались! Спасали свои шкуры! – Ксения срывается на крик. – Почему?! – она смотрит на меня, прожигая взглядом. – Почему ты – сильный мужик отсиделся здесь, а не сражался там?! Ты же можешь воевать! Это твоё призвание! Почему ты не спасал нас?! Не взял оружие?! – Ксения с ненавистью смотрит на меня и точно харкает: – Тварь!
Я не знаю, что ей ответить. Ещё недавно она корила меня за моё прошлое, а теперь, когда пришла беда, обвиняет, что я не убивал. Меня колотит как в лихорадке. Я поднимаю голову вверх. Смотрю в полукруглый потолок и мысленно ору: «За что?! Боже, за что мне эти испытания?!» Ответа нет. Точнее я сам ответил на свой вопрос. Я сжимаю кулаки. Подхожу к Ксении. Кладу руку на шею Авдию. Пульс есть. Слабый, но есть. Он просто без сознания. Судя по разбитому лбу, он видимо сильно ударился головой.
Перевожу взгляд на Олега. Он почему-то исподлобья смотрит на меня. Я замечаю, что он как-то нервно засовывает руку во внутренний карман куртки, словно проверяя там что-то. Я подхожу к столу и хватаю лом. Решено! Обратного хода нет. Если прошлое меня не отпускает, то я использую его.
– Закроешь за мной! – бросаю я выродку.
Отворив дверь я, выставив лом как копьё, медленно иду вперёд. Столы, табуреты, стеллажи с инструментами – всё перевёрнуто или поломано, словно здесь промчался ураган. В ангаре пахнет гарью и раскалённым металлом, к которым примешивается запах крови. Сквозь пролом в крыше падает снег. Ветер свистит вдоль стен. Оглядываюсь. Паровой двигатель бешено стучит. Под ногами чавкает бурая грязь. Недалеко от станков я вижу тушу демона. Он утыкан стрелами. В башке торчит топор. Рядом с ним лежат окровавленные изуродованные тела. Подхожу ближе. В чахлом свете ламп узнаю Михаила и мастеровых, из числа работников ангара. Михаил сжимает сломанный пополам арбалет. Видимо он колотил им по твари. Сражался до последнего. У него вспорот живот. Кишки вывалились. Я озираюсь по сторонам. Замечаю, что за столом лежит исполосованная когтями женщина, закрывающая собой тельце, под которым растеклась лужа крови. Судя во валяющейся рядом оторванной голове с курчавыми волосами это – та самая девочка, которую она к себе прижимала, – её дочь. В подёрнутых пеленой глазах ребёнка застыли безмерные ужас и боль.
Меня качает как пьяного. Туго соображаю. Бойня. Только это слово приходит на ум. Смотрю по сторонам. Вижу ещё трупы, но убитых меньше, чем всего было людей.
«Где остальные? – думаю я, забыв, что где-то здесь мог притаиться демон. – Где Николай, дед Пантелей, остальные дети и женщины?»
Поднимаю голову. Слежу за проломом в крыше. Лом не лучшее оружие, чтобы завалить тварь. Слышу, как хлопает входная дверь. Крадусь вперёд, хотя из-за грохота паровика это дурацкая идея. Выхожу на улицу. Рядом с ангаром валяются разодранные на куски собаки. Перевожу взгляд. Судя по истоптанному снегу и пятнам крови, выжившие рванули по дорожке к монастырю. Замечаю, что в нескольких метрах от ангара лежат тела взрослых и детей, которые похожи на сломанных кукол. Видимо демон поднял их в воздух и сбросил с высоты. Злость затмевает разум. Я понимаю, что не смог бы всех спасти без огнестрела, но стоило попытаться. Может хоть на одного убитого было бы меньше. На одного ребёнка живее. Никогда себя не прощу. Я знаю, что души мёртвых будут преследовать меня до конца дней. Они станут приходить ко мне во сне и требовать плату за грехи.
Над монастырём всё так же несётся печальный колокольный перезвон. Он напоминает поминальный, словно кто-то голосит на погосте. Я вижу, что над церковными куполами мелькают тени демонов. Твари отчетливо видны в свете луны. Ветер доносит людские крики. Значит, там тоже идет бой, но зато и воинов много. Должны справиться. Внезапно я слышу стон. Поворачиваю голову. Звук идёт откуда-то из-за угла ангара. Обхожу здание и вижу, что в сугробе кто-то лежит. Подхожу к нему. Это Николай. У него вывернуты ноги, но он дышит. Я его окликаю.
– Жив? – шепотом спрашивает он.
– Да, – отвечаю я, – а где остальные?
– Мы отвлекли тварей, чтобы остальные смогли убежать. Одного убили, второй, большой, смог схватить Юлию и утащил в гнездо. Не отбили её. Никогда таких здоровых не видел, и не было случая, чтобы сразу столько напало.
– Я пойду за помощью, – слушая Николая, я едва не сгораю со стыда.
– Не стоит, слышишь, ребята уже на подходе. Значит, наши добежали.
Я прислушиваюсь. В отдалении по дорожке мелькают огни факелов. Снежный наст топчут десятки пар ног. Раздаются возбуждённые голоса. Не знаю, как я смогу смотреть людям в глаза после всего того, что случилось.
– Не кори себя, – мутант словно читает мои мысли, – я тебе приказал оставаться и стеречь запасной выход. Так и скажешь.
– Совести? – переспрашиваю я.
– Богу, когда ты с ним встретишься, – ухмыляется Николай.
Я теряюсь, что ответить. Внезапно слышится отчаянный крик Ксении. Я срываюсь с места и бегу в ангар. Подскальзываюсь на льду. Падаю. Встаю. Пробежав мимо перевёрнутого стола, я берусь за ручку двери, ведущей к биогазовой установке. Она заперта изнутри. Я бью ломом по стальным листам. Раз. Другой. Третий. Пробиваю их. Просовываю руку в щель и открываю засов. Ворвавшись в помещение, я вижу, что Ксения сидит, забившись в угол с Авдием. Запасная дверь распахнута настежь. Выродка нет, а на полу лежит Фома с размозжённой молотом головой.
Ксения часто моргая смотрит на меня и давясь сквозь слёзы выпаливает:
– Он сбежал!
– Кто? Выродок? – переспрашиваю я, не расслышав из-за грохота двигателя. – Зачем?
– Вот, – Ксения протягивает мне клочок бумаги, – у него выпало из кармана, когда он запахивал куртку. Фома поднял, посмотрел, что там, и ублюдок сразу проломил ему голову.
Я беру бумажку. Разворачиваю. На разорванном пополам листке карандашом намалёвана какая-то схема. Приглядываюсь и понимаю, что это план монастыря, на котором отмечены река, теплицы, ангар, ферма, проходы к ним и подъездная дорога. Также проставлены цифры. Судя по всему, расстояние, на котором строения находятся друг от друга. Храм и кузня видимо остались на второй части листка, в спешке вырванного из рук Фомы.
До меня доходит, что все эти дни выродок изучал обитель. Собирал информацию. Чертил схему. И сейчас он, воспользовавшись моментом, сбежал, чтобы рассказать об этом Бате. От злости темнеет в глазах. Меня колотит как при ознобе. Хочется орать. Вопить от беспомощности. Ударить кулаком в стену, даже если я из-за этого сломаю руку.
«Бляяя!.. – мысленно ору я. – Это мурло провело нас, а мы купились! Даже Эльза! Сука! Как?!!!»
Сейчас, мне по хер на все мои обещания. На то, что будет потом. Хочется одного – убить. Убить тварь, чтобы всё исправить! А для этого выродка надо догнать. Дорога каждая секунда. Я обращаюсь к Ксении:
– Олега подослал Батя, передай это отцу-настоятелю. Он всё поймёт.
Я подхожу к столу. Шарю по нему глазами в поисках подходящего оружия. Тяжелое не подойдет. Мне нужна скорость. Взгляд утыкается в отвёртку. Хватаю её.
– Ты куда? – спрашивает Ксения.
– Исправлять ошибки, – выдавливаю я, быстро направляясь к двери.
Не оборачиваясь, я перехожу на бег. Мне в спину доносятся голоса. Не могу разобрать кто это – живые или мёртвые шлют мне проклятья вслед…

Глава 19
Прах к праху

Ночь. Лес недалеко от монастыря. Пятнадцать минут спустя 

Ветки стегают меня по лицу. Деревья словно встают на пути, мешая мне бежать, точнее проваливаться по колено в снег, выдёргивать ногу и едва не падать. Несмотря на полную луну, мне пришлось «включить» ночное зрение. Иначе не могу разглядеть цепочку следов, идущую в сторону от реки. К головной боли добавилось сильное жжение в глазах. Словно их забросали песком. Такого раньше не было. Я списываю это на холод и ледяной ветер, царапающий уже отмороженные нос и щёки.
Моё хриплое дыхание, наверное, разносится на десятки метров вокруг. По херу. Не время играть в прятки. Выродок не мог уйти далеко, даже имея фору минут в десять – пятнадцать.
«Только бы догнать тварь, – думаю я, – выбью из него всю дурь. Ещё бы живым в монастырь приволочь, чтобы хоть частично списать моё бездействие при нападении демонов».
Я правда не понимаю его задумку. Зачем он бежит в лес? Я бы на его месте уходил по реке, по льду, и следы незаметнее и бежать можно быстрее. Или он думает запутать погоню? Но от Яра всё равно не уйти. Догонит. Я теряюсь в догадках.
Внезапно ветер приносит обрывки слов. Останавливаюсь. Прислушиваюсь. Точно. Слух меня не обманул. Впереди кто-то разговаривает, причём сначала делается пауза, а потом раздаётся речь.
Вынув из-за пазухи отвёртку, я, стараясь не хрустеть снегом, медленно иду вперёд. Выродок не прост и надо быть начеку. Не хватало мне только получить чем-то по башке или нарваться на заточку. Теперь я ожидаю от него любого подвоха.

* * *

Шшш…
– Гнездо! Приём! Как слышно? Подтвердите получение информации!
Я не верю ушам, услышав характерный звук работы портативной рации. Я притаился за необхватным дубом. Ветвистый ствол разбит молнией надвое, отчего он похож на воздетые к небу руки. Приметное место. Рядом с дубом в снегу видна свежевырытая яма. Выродок стоит метрах в десяти от меня. За спиной мятый и покрытый снегом рюкзак. Видимо он его откопал. Ветер дует от Олега и поэтому он не услышал меня.
Шшш…
– Ворон, подтвэрждаю. Понел тэбя брат! Выбэраешься сам! Мы уходем. Конэц связи.
Я сразу узнаю этот хриплый голос с характерным акцентом. Это интонация Горца – опытного бойца одной из разведгрупп чистильщиков. Дюжий, лютый воин. Меня бросает в жар.
«Значит, выродок успел им всё рассказать о монастыре! – мысль, как молния, вспыхивает в голове. – И теперь Батя точно знает, где я».
Лихорадочно соображаю, что предпринять дальше.
«Выродка надо брать живым. Выпытать у него, где отряд и гасить сук, пока они не дошли до Убежища. Если судить по дальности действия рации, они не могут быть где-то далеко. Хитро придумали. Послали выродка на разведку. Самого убогого, а сами заныкались. Вот только где? Хотя, здесь по округе столько заброшенных домов. Сиди не хочу. Главное – не высовываться, жратвы взять побольше и…»
Щелчок передёргиваемого затвора заставляет меня отвлечься от мыслей. Я до зубовного скрежета, от боли, напрягаю зрение и вижу, что в руке у выродка пистолет. Так, дело осложняется, у него конечно не все пальцы есть, но стрелять он сможет. Выродок озирается по сторонам. Собирается уходить. Надо действовать. Сжимаю отвёртку как заточку. Жду, когда урод начнёт движение, чтобы бежать в такт его ходьбы.
Пора!
Срываюсь с места как ошпаренный, но не успеваю пробежать и пары метров, как урод, резко повернувшись, направляет на меня ПМ.
– Чего так долго, а Тень? – ухмыляется урод. – Я уже заждался тебя. Способности все профукал, как с этими фанатиками связался?
– А ты почему на стороне людей? – я пытаюсь потянуть время.
– У каждого своя причина, – шипит урод, – в чём моя – не твоё дело! Бросай отвёртку, а то продырявлю!
Я подчиняюсь его приказу. Медленно нагнувшись кладу отвёртку на снег, так чтобы она была на виду.
– Батя купил? – продолжаю я, пытаясь спровоцировать ублюдка.
Выродок смеётся, хотя его смех больше напоминает кряхтенье.
– Ты тупой еблан, Сухов, как и твои новые друзья, но это ненадолго. Ведь теперь, вы все сдохните!
К моему удивлению, урод с размаху швыряет рацию в ближайший ствол дерева. Она вдребезги разбивается. Следом в снег падает пистолет. Выродок срывается с места. Я, из-за страшной боли в глазах, пропускаю этот момент и с размаху получаю кулаком в челюсть. Валюсь в снег. Урод падает на меня, обрубками пальцев левой рукой прижимает шею, а правой начинает бить.
Раз!
Я точно получаю булыжником в скулу.
Два!
Перед глазами взрывается огненный фейерверк.
Три!
Рот наполняется кровью.
Выродок мутузит меня с чувством с толком, молча, явно вымещая давно накопленную злость. Он сильнее меня. Лихорадочно шарю рукой по снегу. Если я не найду отвёртку, то мне конец.
Есть!
Пальцы сжимают ребристую пластиковую рукоять. Коротким тычком, с силой, так, чтобы наверняка пробить плотную ткань куртки, втыкаю её ему в бок. Урод вскрикивает и вдавливает меня в снег.
– Ах ты, сука! – рычит он. – Я же обещал тебе, что удавлю!
Он наваливается на руку всем весом. Сдавливает мне шею. Я выдёргиваю отвёртку и, изловчившись, втыкаю её ещё раз. Силы на исходе, поэтому удар получается вялым, да и отвёртка короткая. Сразу до органов не достать. Выродок двигает мне коленом по яйцам. Меня пронзает острая боль от паха до живота, точно туда вонзили длинную спицу. Даже не могу кричать, только шипеть.
– Тварь! – орёт урод. – Зря ты не сдох тогда на кресте! Ты ещё не понял, что я выбрал билет в один конец и мне по херу, что со мной дальше будет! Зато мои будут жить!
Я хриплю. В глазах темнеет. У меня только один шанс убить его. Перехватив отвёртку, я вгоняю её остриё в ухо выродка. Поворачиваю под углом. Он истошно орёт. Я медленно давлю на рукоять, пока на меня не начинает капать кровь. Хватка урода ослабевает. Спихиваю его с себя. Пытаюсь отдышаться. Урод смотрит на меня мутнеющим взглядом. Из уха течёт струйка крови. В ночи она кажется чёрной.
– Ты… сдох…нешь… – шипит выродок.
Его губы расползаются в ухмылке, от которой мне становится жутко. Урод продолжает смотреть на меня. Часто дышит широко раскрытым ртом и наконец затихает.
Я встаю. Подбираю рюкзак. Осматриваю его. Набор невелик. Немного жратвы. Пара обойм для «макарова». Аптечка. Старая одежда. Не похоже, что этого хватит, чтобы дойти до Убежища. Я смотрю на мертвеца.
«Что же тебе пообещали, если ты согласился пойти на смерть? – думаю я. – Тоже спасал свою семью?»
Теперь уже всё равно. Я нарушил слово, данное священнику. Снова стал убивать. Похоже, это у меня получается лучше всего. Надо возвращаться. Оставляю рюкзак и пистолет рядом с телом Олега. Закидываю его снегом. Ухожу в ночь. Обратно. В монастырь.

* * *

– Отче, простите мне, ибо я согрешил, – я поднимаю глаза на священника.
Помимо меня, в келье за столом сидят Яр и Эльза. С момента как я вернулся в обитель, прошло около получаса. Старик внимательно смотрит на меня. Эльза и Яр молчат. Снаружи доносятся людские голоса. Слышится плач. Монастырь гудит как растревоженный улей.
– Всё это было предсказано, – нарушает повисшую тишину священник, – помнишь, я тебе говорил о пророчестве Алексия? Это испытание. Но тебя больше гложет не то, что ты сотворил, а то, что ждёт тебя впереди. Ведь так, Сергий?
Я киваю. Собираюсь с мыслями и быстро говорю:
– Мне нужно уйти от вас. Из-за меня вы в опасности.
– Я могу попытаться догнать разведгруппу, – бубнит Яр, – убить всех, пока они не дошли.
Я качаю головой.
– Олег специально разбил рацию, чтобы мы не могли выйти на них. Где их искать, тем более с такой форой по времени? Они могли разделиться или связаться с другой группой. Кто знает, как они провернули эту операцию. Даже если ты их найдёшь, нет гарантий, что дело выгорит. Надо исходить из худшего – скоро Батя узнает, где я, и вышлет карателей. Если я останусь с вами, будет бойня, а если…
– А если уйдёшь? – Эльза прерывает меня. – Ты думаешь, Колесников нас оставит в покое, если сказать ему, что тебя здесь нет? Ты на самом деле так считаешь, зная его?
– Нет, – тихо отвечаю я.
– Тогда, в чём вопрос? – удивляется Эльза. – Так и будешь всю жизнь бегать от судьбы?
– А что вы предлагаете? – я обвожу взглядом Яра, Эльзу и священника.
– Дать им бой, – говорит старик.
Мне кажется, что я ослышался. Я ожидал, что, когда вернусь, меня как минимум накажут за ослушание данному слову. А теперь весь разговор сводится к планированию обороны монастыря. У меня снова возникает забытое ощущение, что меня просто используют. Гоню его прочь.
– Вы представляете, сколько народа погибнет, и, скорее всего, зря, если мы попытаемся отразить атаку чистильщиков с огнестрельным оружием?! – я почти ору. – Это же самоубийство!
– На всё его воля! – священник поднимается из-за стола. Опирается руками на столешницу. Смотрит мне в глаза. – Разве ты ещё не понял, в чём заключается его мудрость? Что бы ты не предпринял, выход один – исполнить его волю и обрести судьбу!
Мне кажется, что я схожу с ума. Хочется орать от бессилия.
– Вспомни пророчество! – напирает священник. – Тот, кто однажды обитель спасёт, от братьев смерть отведя… Тот, кто однажды веру вернёт, огнём очищая тела! Это было сказано много лет назад. Ты думаешь, я не понимал, что последует за тем, как мы тебя спасём?! Как отправим за тобой Яра?! Что навлечём на себя гнев, как ты его называешь, Бати?! Маховик раскручивается с того дня, как тебя распяли на кресте и даже раньше. Ты просто шёл к этому событию несколько лет, а может быть и всю жизнь. Не мне судить об этом! Но ты должен верить! Иного не дано!
Священник часто дышит. Мне кажется, что всё это происходит не со мной. Какая-то параллельная вселенная, где всё, что бы ты ни сделал, приводит к одному.
– А в чём моё предназначение? – спрашиваю я. – Стать символом веры? Раз меня распяли, и я вроде как воскрес, то народ пойдёт за мной?
– Нет, – строго отвечает священник, – не замахивайся на крест, которой не сможешь нести! Нам нужен твой военный опыт, только и всего.
Я уже ничего не понимаю. Ещё недавно я слышал о том, что должен отречься от оружия, а теперь мне говорят, что война моё призвание. Недоумённо смотрю на священника, потом на Эльзу и Яра. Они молча смотрят на меня. Внезапно до меня доходит. Я вспоминаю слова священника о том, что, чтобы стать отверженным, нужно самопожертвование. Не иметь семьи. Привязанностей. Обретя в лице Авдия сына, я должен добровольно отречься от него. Я прокручиваю события последних дней и понимаю, что всё, что произошло, вело меня к этому дню. Я словно прошел через Чистилище. Скинул гнилую оболочку. Чтобы искупить былые грехи и стать тем, кто я есть на самом деле. Снайпером. Убийцей. Одиночкой. И в этом – моё освобождение от боли прошлого.
– А ради чего всё это? – не сдаюсь я. – Если вы знали, что всё так повернётся, то жили бы себе в мире. Зачем вам проблемы?
Священник внимательно смотрит на меня.
– Предлагаешь нам остаться в стороне? Сидеть здесь как мыши, пока ваши убивают людей? Сеют скверну? Тогда, чем мы лучше Колесникова? Равнодушие – это грех. Это – наш крест, наш долг и наше послушание в этом мире!
– Даже если цена – смерть?! – взрываюсь я.
– А ты не думай о цене – просто действуй, иначе спотыкнёшься и остановишься, – скрипит священник, – и хватит об этом! Утомил! Да или нет?!
Я часто дышу. Наверное, просто боюсь себе признаться, что все мои вопросы лишь ширма. Я уже давно всё решил…
– Мы сможем спрятать женщин и детей? – я вопросительно смотрю на священника.
– Есть катакомбы под монастырём, – отвечает он, – места всем хватит. Укроемся.
– Как думаешь, – задаёт вопрос Яр, – сколько у нас времени на подготовку?
– Сложно сказать, – подумав, отвечаю я. – Пока отряд дойдёт до Убежища. Расскажет всё Бате. Они решат сколько людей посылать, какое брать оружие. На чём добираться. Пешком они точно не пойдут.
– Задействуют транспорт? – Яр сжимает кулаки.
– Да, – киваю я, – у нас есть грузовики, БТР на консервации, гусеничный легкобронированный тягач. Горючка на хранении. Всё из «Гудка». Силы мощные. Это, не говоря об огнестрельном оружии, которого у вас нет.
– Да, силы мощные, – соглашается Яр, – так сколько по времени?
– Несколько дней, максимум неделя, – прикидываю я, – пока всё соберут, подготовят. Пойдут по дорогам, не по руслу реки. Придется расчищать шоссе от сгнивших машин, завалов. Кое-где мосты обрушились. Это – тоже время.
– Значит, нам надо прикинуть их путь и выслать разведчиков, – Яр смотрит на старика, – надо обсудить всё с отверженными.
– Да, собирайте сход, – приказывает священник.
– Это ещё не всё, – у меня в голове крутится мысль, – с арбалетами, копьями и мечами нам не выстоять против огнестрела. Нужно что-то помощнее.
– Мы уже говорили об оружии! – повышает голос священник.
– Только об обычном, – настаиваю я, – грешном, которое работает на порохе и из-за которого рухнул мир. Но у нас есть газ и баллоны. Как раньше говорили – очищающий от скверны огонь! Остаётся только придумать, как их закидывать, хотя бы на несколько десятков метров от стен монастыря.
– Смерть милостивая бескровная? – оживляется Эльза. – Так говорили инквизиторы, – поясняет она, видя наши недоумённые взгляды.
– Вроде того, – киваю я, – но бабахнет знатно.
– Сергий, что ты задумал? – хмурится священник.
– Вам же нужен мой опыт и знания, а кто из вас знает Батю лучше меня, а? – я обвожу всех взглядом. – Он попрёт напролом, а мы будем воевать как в средневековье, – развиваю я мысль, – главное удержать периметр стен и нам нужно что-то вроде катапульты, только более современный вариант, многозарядный. – Одна идея, засевшая в голову, когда я впервые увидел в работе паровой двигатель, вспыхивает ярким образом. – Мне надо с Николаем и Азатом об этом поговорить. Потом расскажу. И ещё, – я решаю действовать, – нам нужно больше вооруженных людей.
– Сколько? – спрашивает священник.
– Все, кто может воевать, – рублю я.
По лицу старика чувствуется, что у него в душе происходит борьба. С одной стороны, грех убийства, а с другой – желание выжить и победить.
– Согласен, – нехотя даёт разрешение священник. – Теперь ты понимаешь, Сергий, почему мы тебя выбрали?
Я киваю.
– Тогда за дело! – приказывает старик. – Но сперва еще одно. Давно тебе сказать хотел, Сергий, да все как-то откладывал, а теперь, вижу, время пришло. – Старик делает небольшую паузу, а потом резко чеканит: – Колесников тебе – не батя! Ни тебе, ни кому другому.
– Но… – начинаю я, однако настоятель резким взмахом ладони приказывает мне молчать.
– Сам подумай, – продолжает он, – ведь это слово на Руси всегда означало «отец». Недаром обычное уважительное обращение к священнику – батюшка. А Христос – Он наш Отец Небесный так же, как есть отец земной у любого человека, на земле рожденного. Отца надо слушаться и почитать, бояться его гнева, нельзя сомневаться в его мудрости и правоте, замышлять против него недоброе. И уж конечно, отца нельзя ненавидеть . Это у русского человека в подкорке зашито. Ваш Колесников – тонкий психолог, раз с самого начала приказал себя так именовать… Не спеши отвечать сейчас, просто подумай об этом на досуге. Об этом, и еще о том, что ты, Сергий, как и я, – сын Божий, коим и был с рождения. А раз земной отец твой умер, то нет для тебя боле отца иного. Есть только мужчина по имени Колесников – подлый, жестокий убийца, изувер, тиран. И бороться с такими – святой долг любого нормального человека. Если поймешь, что я прав, если освободишься от власти Колесникова в душе так же, как свободен ныне от нее телесно, тебе легче с ним ратоборствовать станет.
Яр одобрительно кивает. Эльза выглядит немного растерянной, так же, как и я сам, должно быть. А ведь прав настоятель. Все мы так сроднились с прозвищем главы Убежища, что оно почти заменило ему имя. И никто не задумывался особенно, почему он должен называть именно так  именно этого  человека… Впрочем, настоятель прав и в другом: для мыслей будет и более подходящее время. Сейчас же я чувствую, как начинает медленно раскручиваться маховик войны. Раз запустив, его уже не остановить. За разговором я не заметил, что глаза снова режет. Это уже не списать на холодный ветер. Часто моргаю. Это немного помогает утихомирить боль.
– Сергей, – окликает меня Эльза, – зайдём ко мне, разговор есть.
Мы все вчетвером встаём из-за стола. Выходим из кельи. Священник направляется к храму. Яр, бросив на ходу, что ждет меня через полчаса, в трапезной на сходе, выходит из братского комплекса. Мы с Эльзой выходим на улицу. Быстро, так, чтобы поменьше маячить на дорожке, проходим мимо сестринского корпуса к небольшому деревянному домику, где, как я слышал, до войны гостили посетители монастыря, и где теперь для неё выделена комната. Поднимаемся по скрипучим ступенькам. Эльза открывает дверь. Мы минуем коридор и, повернув налево, открыв ещё одну дверь, оказываемся в помещении. В полумраке вырисовывается простая металлическая кровать на пружинах, стол, шкаф, тумба и пара стульев. Окна заколочены досками и замазаны глиной вперемешку с соломой. Только сверху оставлена форточка, завешанная толстой тканью.
– Садись, – Эльза указывает на стул, – рассказывай, что у тебя с глазами!
– Режет, – отвечаю я, – и болят очень сильно.
– Такого раньше не было? – задаёт вопрос Эльза, зажигая газовый светильник.
Я мотаю головой.
– Нет, ночью началось, когда за выродком бежал, думал из-за ветра.
– Так больно? – Эльза направляет отражатель лампы на меня.
– Да! – жмурясь выкрикиваю я. – Убери! Жжет!
Старуха отворачивает лампу. В сумраке мне становится легче.
– Дай гляну, – Эльза, не дожидаясь ответа, обхватывает мою голову жилистыми ладонями. Заглядывает мне в глаза, затем пальцами раскрывает мне веки и долго вглядывается в зрачок.
– У тебя белки все полопались, красные, – Эльза садится на стул рядом со мной, – видишь хорошо?
– Да вроде, – неуверенно тяну я.
– Прочитай! – старуха протягивает мне книгу.
Я открываю её. Вглядываюсь в мелкие буквы. Они расплываются. Не могу разобрать, что там написано. Напрягая глаза, отодвигаю книгу от себя и текст, словно слова приобрели чёткость, с трудом, но можно разобрать. Я пытаюсь прочитать его и тут же шиплю от боли. Ощущение, что в глаза попала мыльная вода. Только гораздо ядренее, чем обычная. По щекам текут слёзы.
– Что со мной? – я утираю капли рукавом.
– Не знаю, я не офтальмолог, – злится Эльза, – но мне это не нравится. Подойди к окну. Открой занавесь и выгляни в форточку.
Я подчиняюсь, но едва я отдёргиваю ткань и пытаюсь посмотреть на улицу, где светит солнце, как острая пульсирующая боль пронзает глаза.
– Чтоб тебя! Не могу!
Я закрываю глаза ладонью. Становится легче.
– Я что, слепну?
– Ты просто переутомил глаза, им нужен отдых, – по голосу Эльзы чувствуется, что она не уверена. – Я сварю успокоительный отвар из трав, будешь прикладывать к глазам.
– Нет времени дурью маяться! – злюсь я. – Мне нужны очки, затемнённые такие, чтобы по улице ходить.
– А дальше что?! – повышает голос Эльза. – Маску сварщика напялишь?
– Если нужно, то надену! – взрываюсь я.
Криком я пытаюсь скрыть свой страх. Потерять зрение – означает стать обузой для всех, а это для меня хуже всего.
– Возьми мои, – Эльза протягивает мне круглые очки, похожие на две небольших консервных банки, в донца которых вставлены тёмные стекла.
– А ты?
– У меня запасные есть. Проверь, можешь в них на солнце смотреть.
Я надеваю очки, хотя они из-за закрытых боковин больше напоминают небольшую маску. Неуверенно подхожу к окну и открываю занавеску. Мир окрашивается сепией. Тусклый зимний солнечный диск, лучи которого ещё недавно жалили меня, теперь лишь слегка щиплют глаза.
– Годится!
– Ты только всё время в них не ходи, – предупреждает старуха, – а то глаза совсем ослабнут. Вечером загляни, отвар заберёшь.
– Угу.
Я собираюсь уходить, но передумываю. Смотрю на Эльзу и решаю задать ей вопрос, который мучает меня с момента убийства выродка.
– Ты знала, точнее «прочитала», что его заслали к нам?
– Кого?
– Штыря.
Эльза медлит с ответом. Барабанит ногтями по столу.
– Да, – нехотя отвечает Эльза.
Я не удивляюсь её ответу.
– А почему не предупредила?
Старуха отводит глаза, затем, точно вспыхивая, выпаливает:
– А ты представь, что бы было знай ты об этом! Сохранил бы тайну, или сразу захотел бы его убить, а? А другие, что бы предприняли? Он был нужен мне, чтобы сделать дело, рассказать Ба… Колесникову, где ты, провоцировать его, вот и всё. Круг замкнулся.
Я анализирую её ответ, машинально отметив запинку: похоже, после слов настоятеля старуха тоже переосмыслила свое отношение к предводителю наших врагов. А еще вдруг осознаю, что сам уже как-то незаметно все решил и больше никогда впредь не назову – просто не смогу! – Колесникова его прозвищем. Как и предсказывал священник, от осознания этого мне неожиданно становится легче. Широко улыбаюсь, попутно думая: чем больше времени я здесь нахожусь, тем больше убеждаюсь, что каждый преследует свою цель. Эльза хочет убить Колесникова. Я тоже и Митяя до кучи. Священник задумал очистить мир от зла, хотя бы частично, а заодно увеличить приход, если мы выиграем эту войну. Как ни посмотри, мы разные, просто движемся по дороге к одной цели.
Я встаю со стула. Ухожу. У двери останавливаюсь. Поворачиваю голову.
– Надеюсь, оно того стоило.
– Это мой грех, – отвечает Эльза, – и мне с ним жить, пока я сама не решу, как расплатиться за него!
Я киваю.
– Удачи!
Выхожу из комнаты и иду на сход, где мы решим, как воевать с карателями…

* * *

Подольск. Убежище. Несколько дней спустя 

В дверь бокса Колесникова раздаётся стук.
– Игорь Владимирович!
Батя лежит на кровати, на спине, сложив руки на груди. Храпит. В боксе висит тяжелый запах алкоголя, смешанный с сигаретным дымом. На полу, под столом, валяется пустая бутылка из-под коньяка. Ещё одна, с незакрытой пробкой, стоит на столе среди консервных банок и распечатанных блоков галет.
– Игорь Владимирович!
В дверь барабанят настойчивее.
– Проснитесь! Горец вернулся!
Храп прекращается. Из-за двери доносится тихий скрип кроватных пружин. Батя продирает осоловевшие глаза, смотрит на круглые часы, закреплённые на стене. Стрелки показывают начало четвёртого утра. Колесников садится на кровать и обхватывает могучими руками голову. Несколько секунд пялится в пол, затем, точно стараясь перекричать тупую головную боль, стучащую молотками по затылку, орёт:
– Арсеньев! Твою мать! Какого хера?! Я же говорил не беспоко… – Батя осекается на полуслове.
Резко встаёт с кровати. Быстро подходит к двери. С лязгом сдвигает засов и, рывком распахнув створку, щурясь от света потолочных ламп, пялится на Дмитрия.
– Ты сказал, Горец вернулся?
– Ну да, – кивает эсбешник, – с отрядом.
– Штырь с ними?
Дмитрий, вместо ответа, озирается по сторонам.
– Я зайду?
– А… да, – Колесников отходит в сторону, – валяй.
Закрыв за Арсеньевым дверь, Батя, пройдя по комнате, плюхается на стул.
– Будешь? – Колесников, протянув руку за бутылкой, вопросительно смотрит на Дмитрия.
– Нет, – облизнув губы, отвечает эсбешник.
– А я плесну себе, – горлышко стучит по краю стакана, – а то башка гудит.
«Совсем старый сдал, – думает Арсеньев, озираясь по сторонам, – только и делает, что синячит или «марки» глотает. Еще месяц-другой такого режима, и можно будет брать его тёпленьким, – эсбешник старается отогнать крамольные мысли».
– Рассказывай! – приказывает Батя, опрокинув стакан в рот.
– Горец, они сейчас с группой в столовке наяривают, сказал, что всё сработало. Ваш план удался.
– Блять! Говори! Они нашли Тень?! – рявкает Колесников. – Что за привычка дурацкая, всё время сиськи мять! Говори по существу!
– Нашли, – тараторит Дмитрий, – он в монастыре. Там же и Эльза и ещё куча народа. Типа община верующих. Живут правда кучеряво, даже электричество есть. Газ как-то там из дерьма гонят. Свиней разводят, в теплицах зелень выращивают, и… – Арсеньев маслянисто улыбается, – баб там разных много.
– Ого! – присвистывает Батя, наливая ещё стакан. – Знал значит, паскуда, куда ныкаться! В тёпленькое местечко захотел. Поближе к толстым жопам!
– Там же и выродки с ними живут, – продолжает Дмитрий, – короче, идиллия. Рай на земле среди куч дерьма!
– Это всё Штырь рассказал? – Батя подпирает кулаком подбородок.
– Угу, – кивает Арсеньев, – по рации.
– Погодь! – Батя оживляется. – Это значит, он не с ними пришел?
– Неа, – Дмитрий, решив, что гнев Колесникова немного прошел, закидывает себе в рот галету, – по запасному варианту отработали. Он не смог к группе пробиться. Видимо, шли за ним. А он их не хотел подставлять.
– А если он нам туфту прогнал, а? Вдруг его взяли, и он сдулся. Теперь же не проверить?
– Не похоже, – Арсеньев качает головой, – смотри, по рации с группой не пытались связаться. Значит он, как и договаривались, её разбил. А так бы точно захотели, чтобы перехватить. Это раз! Второе. Он назвал точные цифры расстояний и количество построек на территории монастыря. Количество людей. Около трёхсот. Подробности разные. Если бы его взяли, то не стали бы такое рассказывать. Это три. Ну и четвёртое, – Дмитрий выдерживает паузу, – у них нет огнестрельного оружия!
– Чего? – кажется, что Батя протрезвел.
– Только холодное – арбалеты, копья, топоры.
– Это как?
– Да вот так! – смеётся Арсеньев. – По их вере нельзя пользоваться автоматами, пистолетами и прочей муйнёй! И бойцов, кто сражаться может, немного. Прям подарок для нас! Можно тёпленькими брать одним отрядом.
– Можно не можно, это ты бабкам рассказывать будешь! – злится Колесников. – А нам наверняка действовать надо, так, чтобы одним махом всех накрыть и с прибытком остаться.
– И?.. – тянет Дмитрий.
– Поднимаем всех! – Батя грохает кулаком по столу.
– То есть, всех? – удивляется Арсеньев. – Сколько всего отрядов пойдёт?
– Я сказал, всё что есть! – орёт Колесников. – Всех бойцов! Транспорт! Оружие! Всё! Здесь оставим лишь минимум для охраны!
– То есть, не пёхом двинем?
– Ты что, тупой?! – сатанеет Батя. – На колесах поедем! Или ты хочешь, чтобы я пешкодралом дотуда теребанился?! Всю технику вынимай из консервации! БТР, мотолыгу, грузовики с кунгами. Пулемёты. «Агээсы». Взрывчатку! Горючку из запасов доставайте!
– Так… мы сами, с чем останемся тогда? – тянет эсбешник. – Это же на крайний случай припасено!
– А это, он и есть, твой крайний случай! – шипит Батя. – Всех перебить надо! Выкорчевать эту суку и его друзей! Чтобы другим неповадно было!
Колесников рывком открывает ящик в столе. Достаёт ПМ и наставляет ствол на побледневшего Дмитрия.
– Это теперь моё личное. Всосал, мудила?
– По…нял… – эсбешник медленно, стараясь не делать резких движений, встаёт из-за стола.
– Держи меня в курсе, как подготовка идёт. Митяю скажи, чтобы лично всё контролировал. С него спрошу, а ты рулишь. Давай! Пошел! Бегом я сказал! В темпе работайте! В темпе!
Дмитрий выходит из бокса, думая о том, что главное для него в предстоящей операции, – остаться в Убежище…

* * *

Подольск. Несколько часов спустя. «Фишка» в многоэтажке, стоящей недалеко от Убежища 

– Назар! Чего там за движуха? – спрашивает боец в дождевике, повернувшись от окна на шум у входной двери квартиры, превращённой в наблюдательный пункт.
– Да жопа какая-то началась, Кваша! – цедит Назар, снимая респиратор и ставя «укорот» в углу комнаты. – Батя у себя заперся, наверное, опять бухает. Арсеньев злой как собака, всех спозаранку поднял вместе с начвором. Митяй всех пиздюлями гоняет. Несколько групп на точки, где ж/д склады, послали, где у нас транспорт на консерве стоит, чтобы проверили и заводили. Ещё ходоков на дальняки и на фермы отправили, чтобы всех чистильщиков отозвать. Типа по минимуму здесь остаётся. Остальные оружие готовят. Что-то крупное намечается. Какая-то операция, прям войсковая.
– Да ладно! – удивляется Кваша. – С чего это вдруг?
– Говорят, – Назар понижает голос, – Горец с разведотрядом вернулся с новостями.
– Тень нашли? – Кваша подаётся вперёд. – Живого?
– Угу, – кивает Назар.
– Вот те раз! – Кваша лыбится, обнажая неровный ряд гнилых зубов. – Живучий, падла!
– Это да, прям бессмертный, сука, – смеётся Назар. – А где Хлыщ? Он же с тобой должен сидеть.
– Да на крыше он, с «Тигром» заныкался, – машет рукой Кваша, – ему как «краба» сделали и запретили дальше района уходить, совсем чумной стал, старых друзей сторонится.
– Наверное, за другана своего переживает, – ржет Назар. – Пойду схожу за ним, его Арсеньев к себе вызывает, уж не знаю зачем.
– Давай, давай, порадуй падлу! – Кваша отворачивается к окну и продолжает смотреть, как по двору больницы туда-сюда снуют люди, неся в руках ящики, коробки и перекатывая бочки. Слышится приближающийся звук работы мощного двигателя. Боец, прильнув к стеклу, видит, как по улице Кирова, чадя сизым дымом, медленно едет темно-зелёный «Урал» с прикреплённым к бамперу тараном-отвалом, сваренным из металлических листов. Окна грузовика и кунга забраны частой решеткой. По бортам, от низа до крыши, приварены трубы-подножки, чтобы было удобнее взбираться наверх.
– Ты гляди, сразу завели! – присвистывает Кваша. – Хули, транспорт Апокалипсиса.
Взревев движком, грузовик заворачивает в открытые ворота больницы. Вокруг него суетятся бойцы в накидках и респираторах, закидывая в кунг ящики.
– Назар! Где вы там? Идите гляньте! – орёт Кваша.
Боец, поглощённый зрелищем, не замечает, как дверь в комнату бесшумно открывается и в помещение, держа в руке окровавленный нож, бесшумно входит Хлыщ. За плечами карабин. Разведчик, словно скользя по расстеленному на полу грязному потёртому ковру, подбирается к Кваше со спины. Чуть отведя левую руку назад, Хлыщ молниеносно обхватывает сгибом локтя шею бойца, одновременно втыкая нож ему в бок. Кваша, чуть повернув голову и таращась на Хлыща, хрипит:
– Ты… суа… ка…
Хлыщ продолжает всаживать нож, пока длинное лезвие не входит по рукоятку. По одежде Кваши струится кровь.
– Это тебе за падлу! – шипит разведчик, резко поворачивая нож.
Кваша харкает кровью и обмякает. Хлыщ выдергивает оружие. Боец, как куль с дерьмом, валится на пол. Не теряя ни секунды, разведчик обшаривает карманы трупа. Достаёт зажигалку, сделанную из пулемётной гильзы, и пачку самокруток. Закидывает ПМ, запасные обоймы и пару сигнальных ракет в рюкзак.
– Да, негусто, – Хлыщ, смотрит на АКС-74У в углу. Поднимает его. Затем выходит в коридор и, сняв с тела Назара, у которого перерезана шея, разгрузку с четырьмя автоматными магазинами, быстрым шагом спускается по ступеням вниз. Оглядевшись и убедившись, что его не заметили, Хлыщ тенью скользит вдоль здания, пока не исчезает в боковых дворах. Ему вслед смотрит ворона, сидящая на крыше многоэтажки, следя за тем, как человеческая фигурка бежит в сторону реки Пахры…

* * *

Подольск. Раннее утро. Несколько дней спустя 

– Окститесь!
Перед утробно урчащей мотолыгой, с закреплённым спереди бульдозерным ножом, за которой стоит БТР-80 и растопырился «прокаченный» удлинённый УАЗ на здоровенных шипастых колесах, вынырнув откуда-то из-за угла ограждения больницы, возникает худая фигура в накидке до пят. Перед собой, на вытянутой руке, человек держит крест. Длинные спутанные волосы развеваются на ветру. Священник вглядывается в колонну, в которой стоят «Уралы», «шишиги» с кунгами и пара доверху нагруженных армейскими ящиками и бочками с горючим бортовых «КамАЗа».
– То, что вы задумали, это грех! Он всё видит! Вас ждёт смерть!
– Да дави его! Отойдёт, – раздаются голоса до зубов вооружённых бойцов, сидящих на броне «бэтээра». – Достал уже своим нытьём и проповедями!
Мотолыга, взревев движком, дёргается вперёд. Со стороны кажется, что на человека надвигается приземистое, металлическое чудовище, разинувшее клыкастую пасть. Священник стоит и не двигается прямо посередине дороги, преграждая путь технике. Тягач останавливается.
– Силантий! – дверь УАЗа хлопает. – Съебись отсюда на хер!
По подножкам лифтованного внедорожника спускается грузная фигура. Человек в противорадиационном костюме, с панорамной маской, подходит к священнику. На Силантия взирают стеклянные глаза Бати.
– Уйди с дороги, не мешай мне! – цедит Колесников.
Священник мотает головой.
– Я уже один раз позволил вам очернить его имя, когда вы распяли Тень. Второго раза не будет! Вы уже все прокляты! Прах убиенных вами взывает к покаянию! Только молитва позволит вам спас…
Силантий не успевает договорить, как грохает выстрел. В морозном воздухе повисает кровавое облачко. Священник падает в снег с простреленной головой. Батя убирает в кобуру пистолет Стечкина.
– Туда ему и дорога, – гундосит себе под нос Колесников. – А вы чего вылупились?! – рявкает Батя на притихших бойцов на броне. – Падали давно не видели? Поехали! И так, столько времени на сборы убили!
Пара чистильщиков порывается убрать труп с дороги, но их властным движением руки останавливает Колесников.
– Пусть валяется! Едем прямо по нему. Заодно и закапывать не придётся. Как он и хотел, прах к праху!
Батя садится в машину.
– Погнали! Хер ли ты там встал, урод! – кричит, высунувшись из окна УАЗа Митяй водителю мотолыги.
Бронированный тягач лязгает гусеницами и движется вперёд, размазывая по снегу тело Силантия. За ним, рыча дизелями, едут УАЗ, БТР и грузовики. Колёса вдавливают ошметки плоти в снег, который окрашивается бурыми разводами.
Вскоре колонна медленно, сбрасывая с дороги проржавевшие остовы автомобилей, поворачивает на улицу Орджоникидзе и направляется в сторону Симферопольского шоссе, на «бетонку», ведущую в Раменский район…

Глава 20
Град обречённых

Монастырь. За день до отъезда колонны с карателями 

Лучи тусклого солнца пробиваются даже сквозь затемнённые очки. Глазам больно, но терпимо. По двору монастыря быстрым шагом и бегом снуют люди – мужчины, женщины, старики и дети. Каждый выполняет работу – катят автопокрышки, несут мешки с песком, которые на веревках, перекинутых через блоки, поднимают на стены и сторожевые вышки, доски, пучки арбалетных стрел, копья и топоры. Слышится звон оружия. Стук от работы молотков и пил. Крики. Голоса. Обитель похожа на растревоженный улей, но паники нет. Все знают, что делать.
Я смотрю на необычное орудие, поставленное прямо напротив центральных ворот монастыря. Установка одновременно похожа на огромную средневековую пушку на деревянном лафете и многоствольный пулемёт Гатлинга. Рядом со мной, опираясь на костыли, стоит Николай. Он старается перекричать шум от работы молотов, которыми орудует пара дюжих молодцев, вбивая недалеко от ворот в мёрзлую землю скрещенные друг с другом колья, вытесанные из бревен – что-то вроде противотанковых «ежей».
– Азат! – окликает мутант кузнеца, который здоровенной плашкой нарезает резьбу на трубе. – Когда будет готово?
Татарин поворачивает голову. Глядит на разложенные на земле фитинги, переходники, муфты и утирает пот со лба.
– Скоро уже, ещё закрепить опоры осталось и так, по мелочи.
Нам всем не терпится испытать арт-установку.
– Хорошо трубы «энкатешные» разного диаметра друг в друга плотно входят и прочные, – продолжает Азат, – как знал, что пригодятся. А у тебя всё готово? – Татарин глядит на Николая.
– Да, – мутант смотрит на паровой двигатель, стоящий рядом с пушкой на салазках, который мы с трудом, с помощью «лошадей», перетащили из ангара в центр монастырского двора, – развести пары и будет давление.
– Понял, – кивает Азат, – скоро увидим, чего вы там напридумывали.
Мы с Николаем переглядываемся. Точное устройство моей идеи – паровой пушки, родилось во время обсуждения плана обороны монастыря. Понимая, что против огнестрельного оружия не попрёшь, мы решили обстрелять колонну чистильщиков газовыми баллонами, которые заправлены смесью метана и воздуха. Николай сказал, что если закачать в ёмкости смесь в пропорции на одну часть метана десять частей воздуха, то рванёт не хуже снаряда.
Само поворотное орудие состоит из шестиствольного блока – четырёхметровых труб, закреплённых на оси, сваренной из нескольких колёсных дисков от грузовиков. Для скорострельности блок вращается хитроумной цепной передачей. В ствол – толстостенную трубу, через перепускной клапан под большим давлением подаётся перегретый пар от паровозного котла. Он давит на трубу меньшего диаметра, вставленную в первую, к концу которой прикреплён газовый баллон, обмотанный промасленной ветошью. К редуктору газового баллона прикрепляется резиновый шланг с заглушкой. Редуктор открывается, и газововоздушная смесь заполняет трубку. Получается что-то вроде запала. Надо только перед выстрелом зажечь факелом ветошь. Секунд через тридцать резиновая трубка прогорает, смесь метана и воздуха взрывается и провоцирует подрыв газового баллона. Бабахает так, что стальную ёмкость выворачивает наизнанку как розочку, а осколки с воем секут стволы деревьев.
Мы сначала проверили идею, присоединив к предохранительному клапану сброса избыточного давления парового двигателя трубу с пустым баллоном. Стреляет, точнее выплёвывает заряд по навесной траектории метров на сто. А если поддать пару, то и дальше. Осталось только после того, как соберём установку, точно отметить то место на дороге, ведущей в монастырь, куда долетают баллоны перелетая через стену, чтобы знать, когда открывать огонь. Для обслуживания агрегата нужно пять человек. Николай с помощником – кочегаром, контролирует работу парового двигателя. Азат командует расчетом пушки – заряжающим – Петром, вставляющим с подставки трубы с газовыми баллонами в стволы и, как мы его назвали, – поджигальщиком Гришей – парнем лет восемнадцати, который должен по команде, прежде чем татарин откроет перепускной вентиль, успеть запалить ветошь.
Пока я ещё раз прокручивал в мозгу принцип работы паровой пушки, снаружи монастырской стены слышится конское ржание.
– Отмыкай! – кричит воин с арбалетом с вышки. – Яр вернулся с кем-то!
Ворота, которые мы дополнительно укрепили брусом и металлическими листами, скрежеща створками по мёрзлой земле, открываются. Во двор врываются трое всадников. Пластовни, стуча копытами по льду, останавливаются возле нас. Конники – Яр и Данила спешиваются. В руках Яра я вижу огнестрельное оружие – «укорот» и хорошо мне знакомый по резному прикладу карабин «Тигр». За спиной третьего сидит ещё один человек, связанный и с мешком на голове.
– Вот взяли, – бурчит Яр, – шел по реке, говорит что к нам, предупредить тебя, – гигант внимательно смотрит на меня, – сказал, что Колесников собирает отряд чистильщиков и скоро будет здесь.
Меня словно что-то колет под сердце. Смутная догадка. Нас окружает толпа. Люди смотрят на нас. Тихо переговариваются.
– Снимите с него мешок! – тороплю я.
Данила быстро развязывает пленника. Вынимает кляп у него изо рта.
– Хлыщ? – кричу я, не веря своим глазам. – Живой!
Подбежав, я помогаю разведчику спуститься с «лошади».
– А что… со мной станется, – устало отвечает Хлыщ, – вот только… укоротили немного… как ты исчез, – Хлыщ показывает левую руку, на которой не хватает трёх пальцев.
– Митяй сделал?
– Да. «Краба» показали. Но идея Бати. Вот смог сбежать и узнал кое-чего, – Хлыща ощутимо пошатывает.
– Пойдём, согреешься и поешь, обопрись на меня, – говорю я Хлыщу, – Яр, Николай, – обращаюсь я к бойцам, – мы будем в трапезной. Данила, скажи Эльзе, что нужна её помощь.
Парень кивает и срывается с места, припадая на одну ногу. Мы с Хлыщом проходим сквозь толпу. Идём по натоптанной дорожке. Молчим, каждый думая о своём.

* * *

Трапезная монастыря. Полчаса спустя 

– И это ваш план обороны?! – Хлыщ, греясь возле буржуйки, обводит недоумённым взглядом сидящих за столом – меня, священника, Яра, Эльзу, Николая, Азата и дюжего мужика – Дмитрия, старшего над отверженными. – Выставить бойцов с холодным оружием на стенах и башнях монастыря против огнестрела?
Я киваю.
– Да!
– Да вы отмороженные на хрен! – кипятится Хлыщ. – Самоубийцы чертовы! Вы хоть знаете, сколько сюда едет карателей?! Батя всех поднял!
– Бог поможет нам! – рявкает священник. – Но только если мы и сами поможем себе.
– Это как? – удивляется Хлыщ.
– Сергий, – священник смотрит на меня, – расскажи ему.
– Наше преимущество в их самонадеянности и упертости Колесникова, – начинаю я, – они не думают, что получат отпор. Уверен, Штырь успел рассказать, что у нас нет даже ружей, поэтому мы для них лёгкая добыча. Смотри, – я начинаю говорить быстрее, – к монастырю, – ставлю на стол тарелку, – ведёт только одна дорога, – черчу пальцем по доскам. – С одной стороны река с крытыми берегами, – я хлопаю ладонью по столешнице, – а с другой поля и частный сектор с заборами. Загонять туда машины они не станут. Застрянут. Поэтому они двинут по дороге, – веду пальцем к тарелке. – Справа и слева от дороги деревья, стоят плотно, получается «бутылочное горлышко», – я пододвигаю к тарелке два стакана, – стены монастыря высокие, крепкие, метр кирпича. Колесников ненавидит меня до блевотины. Они точно станут ломать ворота, чтобы скопом ворваться в монастырь. Значит двинут всю технику. Встанут кучей. Это его ошибка. Тут мы их и накроем залпом из пушки. Потом станем расстреливать выживших из арбалетов. Главное – не высовываться. Если сломают ворота, упрутся в ограждение из брёвен. Его только бульдозером ломать. «Бэтээр» встанет. Только расчёту орудия придётся стоять до последнего, чтобы, опустив стволы, жахнуть по ним прямой наводкой. Будем сражаться как встарь при обороне крепостей.
– Гладко стелешь, Серый, – Хлыщ усмехается, – а как оно на самом деле будет? Они могут остановиться метрах в пятистах, а ворота штурмовать мотолыгой и передовой группой. Тогда вы раскроете свою вундерваффлю раньше времени. Плакало ваше преимущество, а этого делать нельзя. У вас есть запасной план? Если дело с пушкой не выгорит, вас всех из пулемёта посекут. Забыл, что на БТР стоит КПВТ? Он же стену прошибет!
– Значит, нужно сделать так, чтобы они скопом двинули на нас, – вворачивает Дмитрий. – Раззадорить их.
– Надо сразу Колесникова валить, – грохает Яр, – тогда они точно пойдут все разом.
– А ты думаешь он сунется в первых рядах? – язвит Хлыщ. – Эээ… нет. Эта тварь будет стоять и смотреть издалека. Да и как ты это сделаешь, если вокруг него столько бойцов будет? Тебя же грохнут сразу!
– Это моё дело как его убить, – Яр равнодушно смотрит на Хлыща, – справлюсь.
– А сколько машин всего идёт? – я решаю изменить вектор разговора.
– Точно не скажу, я же рванул раньше колонны, – отвечает Хлыщ, – но, судя по разговору на «фишке», Батя решил поднять всех, – Хлыщ обводит нас взглядом. – БТР они точно возьмут, – ты помнишь, – Хлыщ мне подмигивает, – тот, который мы из «Гудка» забрали. Мотолыга будет работать как машина разграждения, расчищая путь, ну… и ещё грузовики для бойцов. Как-то так.
– Что у нас по времени? – я пытаюсь сообразить, через сколько каратели появятся здесь.
– Не знаю, – качает головой Хлыщ, но они точно пойдут по «бетонке», – это километров девяносто. Как я понял, раз вы меня взяли на подходе к монастырю, вы уже караулите их?
– Да, – говорит Дмитрий, – мы отправили несколько групп, дежурить на разных дорогах. Если что, успеют нас предупредить. У них приказ в бой не вступать.
– Если они едут по «бетонке», – предполагаю я, – там много старых машин, их придётся растаскивать, останавливаться, объезжать, ещё мосты разрушенные. Это займёт время. Так что, по нынешним временам, умножай расстояние на десять. Итого ориентир – пара дней. Может быть три, если сломаются или машины заглохнут. Это в лучшем случае. Но мы успеем подготовиться.
– Это конечно всё хорошо, только, – Хлыщ недобро ухмыляется, – как вы собираетесь им противостоять. У них огнестрел, техника, даже если бойцов примерно поровну, но у вас только холодное оружие. И на кой ляд вы раскидали по двору старые покрышки?!
– Хлыщ! – рявкаю я. – Угомонись со своим базаром! Ты не в Убежище! И покрышки не раскидали, а положили. Если ты заметил, он лежат от ворот и дальше, вроде как направление задают. Мы их подожжем перед атакой чистильщиков, получится дымовая завеса. Когда каратели пройдут через ворота, а они пройдут, они в дыму будут плохо ориентироваться.
– Так и вы тоже! – кричит Хлыщ.
– Нам надо вынудить их вести близкий бой, чего тут непонятного! – злится Яр, словно он разговаривает с малолетним ребёнком. – Дым нам на руку будет. Им сложнее стрелять, а нам проще подойти и рубить. Если что, в дыму скрыться можно, отойти, перегруппироваться! Церковь, постройки укроет, прицельно стрелять сложнее станет.
– Понял, – кивает Хлыщ, – а сирену противовоздушную тоже врубите?
– Не язви! – сатанею я. – Сам знаешь, что это сработает!
– У нас еще резерв в засидке останется, – добавляет Дмитрий, – на крайний случай.
– Это типа ополченцы, которым вы раздали оружие? – лыбится Хлыщ. – Не разбегутся при первых выстрелах?
– Они знают, за что сражаются, – режет священник, – вера укрепит их дух, не побегут!
– Ну, у нас ещё ты есть, – я смотрю на Хлыща, – стрелять сможешь?
– Куда я денусь, – смеётся разведчик, – семь пальцев хватит, чтобы должок Митяю вернуть.
– А как тебя зовут в миру? – неожиданно спрашивает священник. – Что это за мерзкое прозвище такое Хлыщ?
Мой друг внимательно смотрит на старика. Я опасаюсь, что Хлыщ сейчас что-то выдаст.
– Меня зовут Хлыщ, – цедит разведчик, – на том и останемся, так ведь, Тень? – Хлыщ переводит взгляд на меня. – Я не один из вас и уходить в монастырь не планирую. Повоюем и уйду. Точка!
– Ты уверен? – священник испепеляет взглядом Хлыща.
– Уверен! – лыбится Хлыщ. – Я не верю в вашего бога! Ведь даже если нас начнут резать на куски, он не спустится с неба и не поможет нам!
Хлыщ часто дышит. Сжимает и разжимает пальцы на изуродованной руке. В трапезной повисает пауза. В тишине слышно, как трещат дрова в печке.
– Ты можешь не верить в него, – тихо говорит священник, – но он верит в тебя, а большего мне не надо. И закончим на этом!
Старик встаёт. Мы следуем его примеру. Священник, Яр и Дмитрий направляются к выходу из помещения. Я, искоса посмотрев на Эльзу, которая точно находится где-то далеко, иду вслед за ними. Меня дёргает за плечо Хлыщ.
– Тень! – шипит он. – Хоть ты-то с ума не сошёл?! Ты же понимаешь, что у нас нет шансов, даже если за ножи возьмутся от мала до велика!
– Тогда почему ты здесь? – я чувствую, как меня охватывает злоба.
– Лучше сдохнуть, пытаясь выиграть бой, чем сидеть в углу, – режет Хлыщ, – может мне повезёт, и я грохну Митяя.
– Тогда, – я тычу друга кулаком в грудь, – ты сам ответил на свой вопрос.
Хлыщ кивает. Мы выходим. Я замечаю, что Эльза, внимательно слушавшая наш разговор, быстрым шагом направляется в сторону конюшен. Шипя от боли в глазах я, нацепив очки и бросив Хлыщу: «Жди меня здесь!», – бегом догоняю её.
– Ты куда?
Старуха оборачивается. В её ледяных глазах отражаются солнечные лучи. Она часто дышит. Изо рта валит пар.
– Мне нужно, – начинает она, – закончить одно старое дело, проведать кое-кого.
Я теряюсь в догадках, думаю и наконец меня осеняет:
– Расчленителя?! – выкрикиваю я.
– Тише! – шипит Эльза. – Если мне повезёт, у вас будет резерв, только… – она берёт меня за руку, – ты помнишь наш недавний разговор, обещай мне, что исполнишь мою волю!
– Чего?
– Просто обещай, – упорствует Эльза, – что мои слова, что бы не случилось, станут для тебя законом!
Я уверен, что Эльза что-то задумала, но расспрашивать её, если она сама не захочет рассказать, бесполезно. Проходили уже. Я киваю.
– Вот и хорошо, – Эльза чуть улыбается, – а теперь иди. Вам нужно готовиться. Время не ждёт!
Она пристально смотрит мне в глаза. Порывается меня обнять, но видимо передумывает. Мне кажется, что она прощается со мной.
– Хорошо, – нехотя выдавливаю я.
Эльза уходит. Я, проводив её взглядом, подхожу к Хлыщу. На его вопрос, чего задумала эта ведьма, я просто машу рукой, мол не до этого сейчас. Мы направляемся в сторону площади. Дел невпроворот. Мне ещё надо потренироваться со стрельбой из арбалета. Как сказал Яр, если умеешь хорошо стрелять, то не важно, какое у тебя оружие, значит сумеешь и из него шмалять. Врал конечно, но слабая надежда – это лучше, чем ничего…

* * *

Центральные ворота монастыря. Час спустя 

По смотровой площадке на колокольне семенит короткими ножками карлик. Андрий ходит туда-сюда. Щурясь от яркого солнца он, приставив руку к глазам, смотрит то на русло реки, то на дорогу, то на лес.
«Холодно-то как, – карлик хлопает себя по бокам, – если меня скоро не сменят, то точно заболею! – Андрий, привлеченный грохотом запущенного парового двигателя, переводит взгляд вниз, на монастырский двор, который одновременно напоминает строительную площадку и декорации фильма о средневековье. – Опа! Завели! – дозорный старается хоть что-то рассмотреть в плотных клубах черного дыма, стелящегося над землёй. – А ну-ка, чего у них получилось?»
Карлик перегибается через невысокое ограждение из металлических прутьев и видит, как Николай, Азат и еще три человека, суетясь и подбадривая себя выкриками, заряжают паровую пушку баллоном с газом. На расстоянии метров в десять толпится возбуждённо гомонящий народ. Слышатся команды:
– Готов?
– Готов!
– Пары?
– Есть!
– Готовсь!
Азат берётся за вентиль, быстро вращает его, а затем смыкает пальцы на трубе, приваренной к перепускному клапану.
– Пли! – Николай машет рукой.
Азат дергается рычаг. Слышится свист и, под восторженные крики толпы, из ствола вылетает труба с примотанным к концу газовым баллоном. Андрий провожает его полёт взглядом и видит, что он падает метрах в пятидесяти от стен, прямо на обочину дороги.
Люди снова суетятся вокруг пушки. Поворачивают станину, вносят поправки.
– Ещё чутка! Ещё! – отдаёт команды Азат, следя как несколько парней и мужиков с помощью длинного деревянного рычага передвигают пушку.
– Стоп! Перезарядка!
Пётр с помощью Гриши вставляет в ствол ещё один заряд, затем ещё и ещё, пока не заполняют все шесть стволов. Азат вращает цепную передачу, блок со стволами нехотя вращается, пока верхний не занимает положение прямо напротив перепускного механизма. Слышится щелчок надвигаемой муфты.
– Прибавить давление!
– Готов?
– Максимум!
– Огонь!
Татарин снова дергает рычаг. Свист сменяется нарастающим громким звуком шшш…рых!.. Андрий видит, что заряд летит намного дальше и падает посередине дороги.
– Сделали-таки! – восклицает Андрий. – Черти, сделали! – дозорный, забыв о послушании и грехе ругательств, едва не пускается в пляс на площадке, но вовремя опомнившись и опасаясь, что снизу увидят, как он себя ведет, Андрий тихо добавляет: – Ну, теперь мы им покажем! – карлик потрясает маленьким кулачком в воздухе и, оправив телогрейку, по размерам больше подходящую ребенку, продолжает следить за дорогой. Он видит, как из ворот, опираясь на палку, выходит Эльза, ведущая под уздцы двух пластовней.
– Куда это старая направилась? – спрашивает сам себя Андрий, провожая взглядом фигуру, запахнутую в длинную серую накидку.
Пройдя метров двадцать, Эльза садится на покорно, по её команде, опустившегося на колени животное-мутанта. Ударив пластовня в бока, старуха в клубах снега во весь опор скачет по дороге. Вскоре она пропадает из вида, а вслед ей, минут через десять, доносится мощный взрыв выпущенного из паровой пушки и разорвавшегося на дороге полностью снаряженного газового баллона…

* * *

Пещерная система Сьяны. Вечер этого же дня 

Кап, кап, кап – слышится в отдалении. Под низким сводом пещеры горит факел. В воздухе пахнет гнилью, кровью и дымом. Неясные тени мечутся по каменным стенам. Кажется, что это призраки затеяли непонятную игру. Из бокового прохода доносятся неясные голоса, всхлипы, стоны, крики. Заброшенные каменоломни, ставшие приютом для племени людоедов, живут своей жизнью. В пещере сидят двое. Эльза поднимает глаза, смотрит на Расчленителя.
– Это твое последнее слово? – спрашивает старуха.
– Да… – тяжко выдыхает мутант. Видно, что ему тяжело говорить из-за едва затянувшейся раны на левой скуле. – Это ваша война, не наша. – Расчленитель проводит левой рукой по лезвию пилы, примотанной к культе правого предплечья.
– Ты уверен?
Каннибал, угрюмо посмотрев на Эльзу, кивает.
– Ты мне как мать, но не сейчас, наше время ещё придёт.
– Оно уже наступило! – горячится Эльза.
Расчленитель мотает головой.
– Я знаю, почему ты просишь меня об этом. Из-за него! – мутант растирает скулу. – Но ты забыла, что он убил моего сына!
– Бог дал, бог взял, – цедит Эльза.
– Ваш бог, – рявкает Расчленитель, – не мой!
– Но ты не тронешь его! – приказывает старуха. – Да?
Расчленитель, раздувая ноздри, громко сопит.
– Хорошо, – выдавливает он.
– Ты помнишь, как мы с тобой выживали после того, как меня выгнали из убежища, а я забрала тебя у тех несчастных, живущих на окраине Подольска в подвале? – заходит с другой стороны старуха. – Как мы жили с тобой в Северово в бункере? Как я учила тебя разговаривать и читать? И как потом, когда припасы закончились, мы ушли сюда в пещеры, позвав за собой всех, кого выбросил Колесников?
– Да, – еле слышно отвечает Расчленитель.
– Как тебя потрепали псы и мне пришлось отпилить тебе руку?
Мутант кивает, живо вспомнив, как много лет назад он подростком, но уже выше на голову обычного человека, вернулся полуживой с поверхности, потеряв почти весь отряд из выродков. И как из-за начавшейся гангрены Эльза отрезала ему правую руку.
Образы прошлого. Отгрызенные пальцы, почерневшая плоть, покрытая частой сеткой вздувшихся бордовых вен. Расчленитель знал, что если бы он не засунул в раскрытую пасть огромного пса руку, клыки псины сомкнулись бы на его шее. Та заминка, пока кобель рвал руку, позволила воткнуть нож ему в грудь. Выбор, который предопределил судьбу. Даже несмотря на умение Эльзы и повышенный болевой порог, мутант, каждый раз вспоминая ампутацию, вздрагивает. Как из тумана доносится шепот Эльзы.
– Сначала я сломаю тебе кость, а потом отпилю сухожилия и мышцы. По-другому нельзя. Не с этим инструментом, что у меня есть.
В мозгу Расчленителя сами собой появляются одна за другой страшные картинки. Рука, зажатая в расщелине между двух камней. Резкий удар булыжником по предплечью. Хруст. Крик. Накатывающая огненной волной боль, которую не может заглушить выпитая бутылка водки. Эльза говорит о том, что нельзя терять сознание. Затем перетягивает руку каннибала резиновым жгутом, чуть повыше предплечья, кладёт её на квадратный валун и начинает пилить обычной пилой по дереву.
Вжик!
Зубья вгрызаются в плоть. Мутант, закусив ворот куртки, стонет. По камню течет вязкая кровь. Пахнет тухлым мясом.
Вжик! Вжик!
Полотно пилы ускоряется. Рука уже отпилена до середины и разрез становится все шире, напоминая раскрывающуюся щель рта. В ране белеют перерезанные сухожилия, тёмно-красные мышечные волокна, показывается кость.
Вжик!
Пила врубается в камень. Отпиленная кисть падает на землю. Расчленитель смотрит на конечность, как на ненужный предмет. За те дни, пока рука безумно ныла из-за гангрены, он испытал такую боль, что уже хотел отгрызть её, лишь бы прекратить мучения.
Эльза торопится, быстрыми стежками зашивая руку, стягивая края раны суровой нитью, продетой в большую иглу. Мутант, шипя от боли, но уже другой, которую можно выдержать, смотрит на пилу и шепчет Эльзе:
– Потом примотай её ко мне. Она забрала мою руку и закалена в крови. Теперь мы с ней одно целое.
Эльза кивает, что-то тихо напевая, что-то похожее на колыбельную.
– Шшш… засыпай скорее ты, засыпай, и видь только хорошие сны…
Видение прошлого, было и прошло.
– Тебе не разжалобить меня… мать! – неуверенно добавляет Расчленитель. – Лучше уходи!
Эльза встаёт.
– Я знала, что так и будет. Но круг должен замкнуться, – старуха пристально смотрит в огромные бездонные глаза мутанта, – обещай мне, что ты прочтёшь это послание, – Эльза протягивает Расчленителю свёрнутый вдвое клочок бумаги, – но только, – предупреждает старуха, – после того как взойдёт солнце. Обещаешь?
– Да, – кивает Расчленитель, – что в нём?
– Узнаешь, мне пора уходить, – Эльза поднимается. Идёт к выходу. Останавливается. Повернув голову, она бросает:
– Дашь мне провожатого? Из тех, кто посмышлёней и порасторопнее. Дорога длинная, а я что-то себя не очень хорошо чувствую. Как доедем до монастыря, я его отпущу.
– Бери Бурлака, – тихо говорит Расчленитель, – знаешь его, такой с горбом, скажешь я приказал, а теперь уходи, ещё увидимся.
Эльза, глядя в глаза Расчленителя, порывается что-то ему сказать, но задумавшись, уже у выхода, глухо бросает:
– Позаботься о Цербере, если что, а то он сидит там у входа, а мне его нельзя с собой брать. Монастырские его не любят, а тебя он к себе подпускает.
Эльза, не дожидаясь ответа, уходит, словно растворяясь во мраке бокового прохода. Расчленитель комкает бумагу в руке. Сидит. Ждет. Факел догорает. Когда до рассвета остаётся час-другой, мутант теряет терпение. Разворачивает бумагу. Глаза бегут по скупым строчкам, наскоро нацарапанным карандашом. Едва закончив читать, Расчленитель вскакивает с места. Поднимает руку с пилой вверх. Под свод пещеры несётся гортанный вопль, в котором слышится:
– Эль…за!..

* * *

Раннее утро. Раменский район. «Бетонка» 

По дороге, отчетливо видимая в лучах восходящего солнца, медленно ползёт вереница техники. За мотолыгой, которая сталкивает бульдозерным отвалом с дороги ржавые кузова автомобилей, на небольшом расстоянии едет БТР, УАЗ и несколько грузовиков. Один из них – «Урал» с кунгом, тащит за собой на тросе бортовой «КамАЗ». Колонна чадит сизым дымом. Надсадно урчат мощные движки. На броне «бэтээра» сидят бойцы в ОЗК, брониках и противогазах. Стволы автоматов глядят на дорогу пустыми зрачками надульников. Чистильщики ждут, каждую секунду готовясь отразить любое нападение. Башня бронетранспортёра время от времени вращается из стороны в сторону, следя за шоссе и показавшимся лесом спаренными пулемётными стволами КПВТ и ПКТ.
Вскоре колонна въезжает в поворот. По обе стороны дороги плотной стеной теснятся деревья. Посередине шоссе, прислонившись спиной к остову автобуса, стоит одинокая фигурка, запахнутая в серую накидку. Заметив машины, она поднимает руку. Колонна останавливается. Фигурка, что-то крикнув, опираясь на палку, идет вперёд. Подойдя к мотолыге, фигурка останавливается, внимательно следя, чистильщиками. Вскоре дверь «козла» распахивается, и спустившись по подножкам на дорогу, в снег прыгает грузный человек в защитном костюме с панорамным остеклением противогаза.
Он идёт не торопясь. Следом за ним, держа ссутуленную фигурку на прицеле «Грозы», ступает широкоплечий боец. Пара подходит ближе. Останавливается. Смотрит. Что-то спрашивает. Фигурка, осторожно достав из-под полы накидки, бросает в снег обрез двуствольного ружья, затем срывает капюшон балахона и маску респиратора. На ветру развеваются длинные седые волосы. Пронизывающий ветер доносит возбуждённую речь. Слышатся слова:
– Ты… сука!
– …где он?
– …далеко ещё?
Фигурка машет головой. Грузный человек замахивается и со всей дури бьёт кулаком в лицо женщины. Эльза падает. Раздаётся команда:
– С собой её!
Митяй легко подхватывает бесчувственную старуху на плечо. Несёт её, идя вслед за Колесниковым. Открывает заднюю дверь внедорожника и швыряет Эльзу на пол УАЗа. Снова ревут движки, и вереница техники скрывается за поворотом. Тяжелые хлопья снега быстро заметают следы от колес и гусениц, покрывая дорогу и остовы машин белым саваном. Едва техника скрывается из вида, на дорогу выбегает сгорбленная фигурка потрошителя с ружьём в руках. Бурлак пристально смотрит на шоссе, наклоняется, подбирает обрез, а затем, словно спохватившись, срывается с места и бежит в лес, где его поджидает пара привязанных к деревьям пластовней…

* * *

Два часа спустя. Раменский район. Монастырь 

– Яр, ты чего говоришь? – я смотрю на мутанта, сидящего напротив меня на мощном табурете, сколоченном из бруса.
Мы находимся в келье гиганта. Я ещё ни разу здесь не был, и, судя по разговорам в монастыре, Яр не отличается гостеприимством. Мутант почему-то решил позвать меня к себе, и теперь смотрит не мигая. Его лицо похоже на застывшую маску.
– Сначала пообещай, а потом продолжим!
– Ты к чему ведешь? – я ёрзаю на стуле.
Яр вместо ответа встаёт, подходит к лежаку, который застелен шерстяным одеялом, и развязывает котомку, из которой доносится недовольное ворчание.
– Ну, Лад! – шепчет Яр. – Иди сюда! Познакомлю тебя с нашим другом, – гигант вытаскивает…
Я многое слышал о странном маленьком существе – брате Яра, которого он всегда таскает с собой, но то, что я увидел… У мутанта непропорционально огромная, для тела младенца, голова, которая покрыта кожистыми складками. Одет он в подобие замызганного костюмчика для детей. На ткани угадываются бурые пятна крови. Из-под низких надбровных дуг на меня смотрят широко распахнутые глазёнки с небесно-синими зрачками. Яр ставит Лада на стол. Мутант сразу садится, поджимая под себя кривые ножки. Протягивает ко мне руку с маленькими когтистыми пальчиками. Я жму её в ответ, удивляясь той силе, с которой кроха обхватывает мою ладонь.
– Он всё понимает, – быстро говорит Яр, – только плохо говорит. Ты не смотри, что он как ребёнок, он не дебил, умный, только по-своему.
Лад внимательно смотрит на Яра и улыбается. Затем открывает рот, в котором видны острые иглы зубов.
– Дя… – тянет мутант и хлопает в ладоши.
– Ходить ему сложно, поэтому всегда таскаю его с собой, – улыбается Яр. – Мы такими уродились с ним, близнецы, – гигант неожиданно задирает рубаху и показывает мне длинный огромный шрам, идущий по правому боку от пояса и до подмышки, – мать умерла при родах, а нам повезло, выжили, нас только кожа связывала, органы все свои. Вот что природа учудила, – Яр внимательно смотрит на меня, – я рассказываю это только тебе. Еще правда отец-настоятель и Эльза знают, – гигант закатывает рукав. – Видишь?
Я смотрю на запястье, покрытое шрамами – отметинами от небольших зубов.
– Ладу кровь нужна. Мы не знаем почему. Немного, но регулярно. Без неё он чахнет. Кровь животных не подойдет, – опережает мой вопрос Яр, – только человека.
– Для чего? – я много что видел в этом мире, но с опаской смотрю на Лада.
– Организм требует, – отвечает Яр, – да ты не боись, он не вампир, – гигант улыбается, – он сам не пьёт, ночью не шатается и солнца не боится. Просто дать надо и много не берёт, в меру.
– А простую еду ест?
– Да обожди ты с едой! – волнуется Яр. – Потом расскажу! Главное, – гигант смотрит на Лада, – он, когда пьёт кровь, делится с тобой своей силой.
От этих слов у меня по спине бегут мурашки. Но я не подаю вида, что испугался.
– У него в слюне содержится какой-то особый фермент, – объясняет Яр, – он сам не болеет и тебе не даст. Раны после укуса быстро заживают. Выносливость появляется. Силища страшенная, словно ты на допинге. Можешь отмахать пару дней без отдыха и сна и потом отходняка не будет. Это пробовать надо, так не объяснишь сразу. Словно в тебя что-то вселяется. Ты думаешь, почему я такой – всё он. – Яр смотрит на брата. – Не в смысле роста, а в общем – живучести, способностей. В крайнем случае, если тебя ранили, можешь его крови немного себе перелить. Даже если серьёзное что, оклемаешься. Только Лад после этого очень сильно болеет, поэтому делать это, только если выбор стоит – жить или умереть. Понял?
Я киваю.
– А так он харчит всё подряд, что ни дашь слопает и поговорить можно, когда привыкнешь к тому, что он лопочет, а температура у него всегда повышенная. Это нормально. Мы мерили – за сорок градусов, поэтому, наверное, к нему микробы не пристают, дохнут.
Яр раскатисто смеётся. Я слушаю его и никак не могу взять в толк, зачем он это всё мне рассказал. Думая об этом я не сразу замечаю, как моей щеки касаются пальчики Лада. Меня точно бьёт током и одновременно обдаёт жаром. Усилием воли заставляю себя не отстраниться от него. Я смотрю в глаза мутанта и не вижу в них злобы или горести – отметки людей этого мира. За страшным отталкивающим ликом скрывается что-то такое, что заставляет тебя верить, что ещё не всё потеряно.
– В общем, я вижу вы скорешились, – Яр улыбается, – ведь так, Лад?
Мутант лыбится, одновременно пытаясь снять с меня темные очки. Я нацепляю их на него отчего он становится похож на персонажа из фильмов про постапокалипсис.
– Ты так и не ответил на мой вопрос, – я настойчиво смотрю Яру в глаза, – зачем мне всё это знать?
Яр резко серьёзнеет. На скулах играют желваки. Видно, что ему трудно говорить.
– Короче, – мнётся Яр, – если со мной что случится, то я надеюсь, что он останется с тобой.
Я качаю головой.
– Дурацкая идея, – рублю я, – что с тобой может случиться? Ты же как заговорённый! Так и будете вместе.
– Обещай! – настаивает Яр. – Ну?
– Обещаю, – нехотя выдавливаю я.
– Слово даёшь?
– Даю!
– Тогда, – Яр протягивает мне руку, – скрепим договор, – Он вытаскивает из-за пояса нож. Надрезает ладонь себе, потом мне. Мы жмём руки. Мне кажется, что мои пальцы попали под пресс, но я терплю боль.
– Вот и ладно, – говорит Яр.
Гигант открывает котомку и ждет, пока Лад залезет в неё.
– А что у тебя с глазами? – неожиданно спрашивает Яр.
Я, напялив очки, открываю рот, чтобы сказать, что без них они жутко болят и слезятся, как снаружи раздаётся удар в колокол. Затем ещё и ещё. Печальный звон набата разносится над монастырём. Мы с Яром переглядываемся. В голове проносится мысль: «Началось!». Мы бежим на площадь, где уже собирается толпа.
Протиснувшись сквозь народ, я подхожу к Даниле. Парень и пластовень, на котором он прискакал в монастырь, тяжело дышат. Бока «лошади» ходят как кузнечные мехи.
– Они… – задыхается Данила, – едут… очень много машин… максимум два-три часа, и они будут здесь…
Моё сердце начинает учащённо биться. Я стискиваю ложе арбалета. Смотрю на людей. Их волнение передаётся и мне, ведь никто из нас не знает, доживёт ли он до вечера…

Глава 21
Пепел

Монастырь. Колокольня. Несколько часов спустя 

– Один. Два. Три. Четыре. Пять… – считает Андрий технику, показавшуюся из-за поворота. В морозном воздухе разносится голодное урчание двигателей. Колонна бесконечной лентой разматывается по дороге. – Шесть, семь, восемь, девять, десять, – карлик не верит глазам, – одиннадцать.
Головной транспорт замирает метрах в пятистах от монастыря. Андрию кажется, что техника – грузовики, БТР с бойцами на броне, УАЗ и мотолыга, как голодные хищники, пялятся на него амбразурами смотровых щелей и лобовыми стеклами кабин. Карлик холодеет. От ужаса он не может пошевелиться и даже закричать.
«Мама», – думает Андрий.
Карлику хочется рвануть вниз по лестнице и бежать без оглядки куда глаза глядят. Лишь бы отсюда подальше. Андрий смотрит на воинов, замерших на сторожевых вышках с арбалетами в руках, и точно так же смотрящих на карателей. На мечников и копейщиков, рванувших по команде Дмитрия цепью вдоль кирпичных стен. На Николая и Азата и их помощников, быстро проверяющих чадящий паровой двигатель и пушку. Над площадью разносится детский плач, громкий бабий говор и голос священника.
– Укрываемся! – властно кричит старик. – Заходим в церковь! Живо! С нами бог!
Женщины, прижимающие к себе детей, увечные и больные, неспособные держать оружие, а также старики, поддерживая друг друга, направляются к храму. Священник идет за ними, то и дело призывая их вопить погромче для видимости создания паники. Андрий переводит взгляд на Яра, Данилу, Сергея и Хлыща. Они стоят и о чём-то переговариваются. Причём Сергей всё время указывает пальцем на колокольню и что-то быстро говорит разведчику. Тот кивает. Затем Сергей с Яром лезут по приставной лестнице на центральную наблюдательную вышку. За эти дни её хорошо укрепили, обложив «гнездо» мешками с песком и даже повесив снаружи листы металла.
«Чего ещё придумал этот ирод! – злится карлик. – Из-за него случилась эта напасть! Жили себе тихо! И на тебе, припёрся! Не надо было его спасать, раз бог забрал его к себе!»
Думая об этом, Андрий пропускает момент, когда к колокольне подходит Хлыщ и начинает взбираться вверх, быстро карабкаясь по железным поручням. Лишь услышав металлический скрежет и чертыханья, карлик поворачивается, видя, как из проёма показывается разведчик.
– Меня, малый, к тебе прислали, – цедит Хлыщ, окинув взглядом карлика, – типа наблюдателем-стрелком, – разведчик сжимает ложе карабина, – так что, двинь тазом! Будем вместе куковать!
– Эээ… Нуу… – тянет Андрий, – чего?
– Ты дебил?! – рявкает, устраиваясь за мешками с песком, Хлыщ. – Чего непонятного? Ты смотришь, а я, если жопа начнётся, стреляю. Например, если увидишь, как кто-то через стену на задах лезет, то свистни мне. Свистеть хоть умеешь?
Карлик качает головой.
– А чего умеешь?
– Я просто скажу, – обиженно отвечает Андрий, – и я не дебил!
– Не злись! Держи краба! – лыбится Хлыщ.
– Андрий… – неуверенно мямлит карлик, пожимая руку разведчика и стараясь не смотреть на обрубки пальцев на левой.
– А меня зови просто – Хлыщ, – разведчик широко улыбается, хотя внутри у него всё сжимается, а за напускной бравадой скрывается страх. – Не ссы, повоюем чутка, – врёт Хлыщ, – а может и обойдётся всё. – Не дожидаясь ответа опешившего Андрия, разведчик приникает к наглазнику оптического прицела «Тигра». – Чёт, долго они телятся, – говорит самому себе Хлыщ, – встали и стоят, не измором же нас брать? Так, а это что там у нас? – разведчик чуть приподнимает ствол оружия, замечая, как открывается задняя дверь УАЗа. Из машины кого-то вытаскивают, и секунду спустя Хлыщ тянет:
– Еба…нись… Эльза?!..
У старухи, которую ведут двое бойцов, завязан рот. Руки, скрещенные перед собой, замотаны ремнём. Чистильщики подталкивают Эльзу стволами автоматов. В морозном воздухе слышится:
– Ну… пошла, тварь!
Перед группой медленно едут мотолыга и БТР, за которыми, пригибаясь, идут спешившиеся с брони чистильщики. Когда до стен монастыря остаётся метров сто пятьдесят, Эльзе приказывают остановиться. Тягач, лязгая гусеницами, поворачивается бортом, перекрывая дорогу. Бронетранспортёр, глухо урча движком на холостых оборотах, рывками вращает башней. Воины на дозорных вышках и Яр с Сергеем видят, как ствол КПВТ, точно намечая цели, останавливается на каждом из них.
«Чего они задумали? – Хлыщ теряется в догадках. – И как вообще эта ведьма у них оказалась?!»

* * *

«Зашибись! – думаю я, глядя на Эльзу. – И чего теперь делать-то?»
Повернув голову, я смотрю на Яра.
– Придерживаемся плана, – шипит гигант, – нам нельзя раскрывать себя раньше времени!
Я киваю. На душе тошно. Скорее всего они выдвинут условия. Я вспоминаю последний разговор с Эльзой и холодею от ужаса, понимая, что она тогда точно прощалась со мной, видимо задумав сдаться Колесникову в плен.
«Но, для чего! – и сам себе отвечаю: – Значит есть причина, что-то она задумала».
– Гляди! – Яр толкает меня в бок и протягивает бинокль.
Я, сняв очки, приникаю к окулярам. Вижу, как у БТР откидывается боковая дверца. На подножку ступает боец с «Грозой» в руках. Митяй осматривается. Затем из десантного отделения вылезают еще пять чистильщиков. Вслед за ними, с трудом протиснувшись в люк, появляется хорошо мне знакомая фигура в защитном костюме с панорамной маской противогаза. Сжимаю кулаки.
«Колесников! Падла!»
Мой главный враг, оставаясь под прикрытием брони, подносит ко рту рупор матюгальника.
– Тень! – с хрипом доносится из громкоговорителя. – Я знаю, ты здесь и слышишь меня! Видишь, с кем мы приехали? С этой сукой, которая уже всем поперёк горла. Тень! – надрывается Колесников. – Даю тебе шанс спасти её и твоих новых друзей. Сдайся! Обещаю, тогда я всех пощажу!
В этот момент Эльза, улучив момент и сорвав повязку, орёт:
– Сергей! Не верь ему! Они всех убьют…
Её крик сменяется хрипом, когда Митяй лупит её прикладом между лопаток. Эльза падает в снег. У меня щемит сердце. Хочется спрыгнуть с вышки и бежать к ней. Перегрызть глотки этим тварям!
– Он провоцирует тебя! – бубнит Яр. – Не смей!
Я дрожу, киваю и смотрю дальше.
Эльзу рывком поднимают. Колесников смотрит ей в глаза, затем наотмашь, тыльной стороной ладони в перчатке бьёт её по лицу. Старуха утирает с губ кровь. Улыбается, хотя её улыбка больше напоминает оскал.
Глава убежища снова орёт в матюгальник:
– Эй, за стеной! Слушайте меня. У вас нет шансов! У меня больше сотни бойцов с оружием! Техника. Гранатометы! Или вы отдаёте мне этого труса, или мы вырежем всю вашу богадельню! Даю вам пять минут! Митяй! – приказывает он, убрав мегафон, чистильщику с «Грозой». – Тросы давай! Чтобы они быстрее думали, привяжи эту суку к броне. За руки и за ноги! Живо!
Я понимаю, что задумал Колесников, но разумом отказываюсь верить в происходящее. Меня колотит как в лихорадке. Тем временем Эльзу валят на землю. Обматывают одним стальным тросом, продевая и закрепляя петли сначала под мышками и вытянутыми вверх руками, а затем вторым, просовывая его под коленями и закрепляя у лодыжек. Эльза не сопротивляется. Концы цепляют к буксирным крюкам БТР и мотолыги. Бронетранспортёр, взревев движком, медленно сдаёт назад, выбирая слабину. Трос натягивается. Конечности Эльзы приподнимаются вслед за тросом. У меня перехватывает дыхание. Я до хруста в пальцах сжимаю ограждение. Поворачиваю голову. Смотрю вниз на площадку. Николай и Азат мотают головами. Шепчут одними губами: «Нет». Поднимаю глаза выше и вижу, что на крыльце храма, на коленях, стоит священник. Он молится, сложив руки в замок. Слов не разобрать, но я словно повторяю вслед за ним:
«Господи спаси и сохрани! Спаси и сохрани её!»
Вспоминаю фразу старика, брошенную мне, когда он шел в церковь: «Теперь это твоя война и тебе отвечать за решения». Я знаю, что меня не сдадут. И мне не забыть ту бесконечную мольбу в глазах Ксении, перед тем, как они укрылись вместе с Авдием и остальными женщинами, стариками и детьми в храме. Они не стали прятаться в подвалах и катакомбах под монастырём, где сам чёрт ногу сломит и откуда можно в случае чего незаметно убежать. Женщины и старики решили, если мы будем знать об этом, то станем драться за десятерых. Обитель – наш дом и отступать некуда.
Я смотрю на дорогу. Примечаю сломанные ветки – метки расстояния, по которым можно ориентироваться, стреляя из паровой пушки. Они гораздо ближе, чем стоит Колесников и остальные бойцы. Точно знал, паскуда, что ближе подходить нельзя. Если мы сейчас шмальнём из пушки, то баллон просто не долетит, а мы раскроем наш единственный козырь. И чистильщики специально стоят так плотно, что выстрелить в Эльзу из арбалета и убить её, чтобы избавить от мук, не получится. И атаковать нельзя. На открытой местности у нас нет ни единого шанса. Полный попадос!
– Пять минут прошло! – снова орёт Колесников. – Ну?
Я молчу.
– Ты знаешь, что мы с тобой сделаем? – намеренно громко говорит глава чистильщиков Эльзе. Ветер приносит его слова.
Старуха кивает.
– Тогда скажи им! Спаси себя!
Он приставляет к губам Эльзы рупор мегафона. Старуха набирает полную грудь воздуха и кричит:
– Тень!.. Убейте всех!.. Уб…
В следующую секунду Колесников бьёт старуху. Раз. Другой. Третий.
– Тварь! Сука! Тва… рь!.. – рычит он, вымещая злобу на Эльзе.
Я смотрю на её избиение в бинокль и вижу, что она, глядя на мучителя, улыбается разбитым ртом и что-то ему говорит, отчего тот приходит в неистовство и выхватывает пистолет. Выстрелить он не успевает, его оттаскивает Митяй. Колесников орёт, но слов толком не разобрать из-за голодного урчания газующих дизельных двигателей.
– Это ваш выбор! – ярится глава чистильщиков, обращаясь к нам по громкоговорителю. – Твой, Тень!!!
Он поднимает руку. Говорит в рупор, так чтобы мы услышали.
– По моей команде, только очень медленно, в разные стороны, – Колесников оборачивается и, точно глядя мне в глаза, хотя не знает, где я, орёт: – Сухов, твою мать! Смотри! Ты это сделал!
Отмашка. Над дорогой повисает сизое облако выхлопа. БТР и мотолыга буквально по сантиметрам едут в разные стороны. Эльзу отрывает от земли. Трос натягивается. Над дорогой разносится её крик:
– Не сдаваться! Не отсту…
Крик захлёбывается.
– Давай! – орёт Колесников, наблюдая за казнью. – Давай! Жми!
Трос натягивается всё сильнее. Истошный протяжный вопль Эльзы заставляет вороньё, сидящее на дальних деревьях, вспорхнуть чёрным облаком. Мне хочется орать вместе с ней, но не могу. В горле стоит ком. Слёзы душат меня. Я тупо стою и смотрю, задыхаясь в безмолвном крике, словно чувствую, как вместе с ней рвут и меня. Трещат лопающиеся сухожилия. Кости выворачивает из суставов. Мышцы надрываются от напряжения и превращаются в измочаленные кровоточащие лохмотья. Голова Эльзы болтается из стороны в сторону. Волосы треплет ветер. Она уже не кричит. Даже стоя здесь я слышу, как она хрипит.
«Господи! – кричу я. – Есть ли такой грех, за который ей эта мука?! За что!!!»
– Ещё! Газу! Ещё! – кажется, что Колесников сошел с ума. – Теперь гони!
БТР и мотолыга резко срываются с места. Тросы натягиваются, врезаясь в плоть. Старуха конвульсивно дергается и у Эльзы отрывает ноги от туловища. Куски тела волочатся вслед за техникой, отъехавшей метров на десять, оставляя на утоптанном снегу кровавые полосы. Меня переполняет нечеловеческая злоба. Ненависть сродни той, когда я висел на кресте, а Митяй застрелил Машеньку. Я сжимаю и разжимаю кулаки. Глаза сухи. Выплакал.
Чистильщики отцепляют трос. Скидывают изувеченное тело Эльзы на обочину. Митяй и Колесников садятся в БТР, который медленно сдаёт к колонне. На дороге остаётся только мотолыга и несколько бойцов. Задние двери тягача открываются и из десантного отделения на снег выпрыгивает ещё с десяток чистильщиков. Скрытый резерв. Хитро придумали. Бойцы, перегруппировавшись в два ряда, выстраиваются за мотолыгой. В отдалении слышится рёв мощного движка. От «ленточки» отделяется «Урал» с кунгом. За ним, не торопясь, тоже идут чистильщики. Еще человек пятнадцать. Значит, точно пошли на штурм и идут кучно. Как мы и предполагали. Второго шанса разом накрыть столько бойцов у нас не будет. У мотолыги со скрежетом опускается бульдозерный отвал. Началось! Яр поворачивается и так, чтобы с дороги не было видно, показывает кулак Дмитрию.
Сотник, так мы его назвали, отдаёт приказ нескольким воинам. Они, запалив факелы, поджигают покрышки. Резина, заранее облитая битумом, быстро загорается. Над монастырём, становясь всё гуще и гуще, повисает чёрный дым. Слышится пронзительный свист. Это Николай открывает вентиль парового котла на максимум. Пушка заряжена. Азат ждет нашей команды. Мы с Яром тем временем наблюдаем за метками. Решаем подпустить штурмовую группу на пятьдесят метров.
– Сто метров, – шепчет мне Яр, глядя на толстое дерево с искривлённым стволом. – Ещё ближе. Подходят! Семьдесят! – от напряжения сердце готово выскочить из груди. – Готовсь!
Я, перегибаясь с вышки, показываю Николаю растопыренную пятерню. Слышатся команды.
– На пятьдесят!
– Готов?
– Готов!
Азат берётся за рычаг, а Гришка становится с зажжённым факелом на подставку возле блока стволов.
– Шестьдесят! – шипит Яр.
Я поднимаю руку. Секунды кажутся вечностью. Наконец гигант пихает меня кулаком в бок. Отмашка. Парень поджигает ветошь. Татарин дергает рычаг. Слышится нарастающее шшш…ырх!.. Пушку чуть качает и из верхнего ствола вылетает объятый пламенем газовый баллон. Я провожаю его полёт взглядом, надеясь, что всё сработает как надо. Баллон, по навесной траектории, падает прямо перед мотолыгой, которая чуть притормаживает.
– Один, – считаю я, – два…
На счёт три раздаётся взрыв. Бах! Пламя лижет бульдозерный нож. Баллон как ракета свечой взмывает вверх. Чистильщики, идущие за гусеничным тягачом, пригибаются. «Урал» тормозит. Бойцы, не высовываясь, открывают беглый огонь по стенам монастыря. Мы с Яром прячемся за мешками с песком.
– Давай! – ору я Николаю. – Туда же. Только пару чутка больше!
Азат бешено вращает цепную передачу. Блок стволов вращается. Щелкает надвижная муфта.
– Готов?
– Готов!
– Огонь!
Ширх!..
В этот раз баллон летит чуть дальше и взрывается в воздухе прямо над грузовиком. Капот «Урала» обдаёт пламенем. Он загорается. Чистильщики, перебегая, прячутся за мотолыгой и огрызаются огнём, поливая нас короткими очередями.
Бам! Бам! Бам!
Эхо выстрелов мечется вдоль дороги. Пули секут стены. Молотят по вышке. Кто-то из обороняющих монастырь вскрикивает. Падает с простреленной головой. В ответ в карателей со стен монастыря густо летят стрелы. Мы с Яром тоже разряжаем арбалеты. Не знаю, попал ли я в кого-нибудь.
– Наблюдай лучше! – шипит на меня мутант. – Это твоя работа, а я тебя прикрываю!
Яр легким движением перезаряжает арбалет, который я в лучшем случае с трудом подниму. Мощные плечи оружия, сделанные из автомобильной рессоры, сгибаются в дугу. Гигант на секунду приподнимается, вскидывает арбалет и нажимает на спуск.
Я вижу, как болт залетает прямо в окно мотолыги, под открытый щиток командирского места. Слышится крик. Тягач дергается и неожиданно рвётся вперёд, открывая бойцов, часть из которых уже лежит на алеющем снегу.
– Давай! – ору я вниз Азату и Николаю. – Быстрее!
Третий и четвёртый баллоны, с разницей в несколько секунд, падают на дорогу и катятся в сторону чистильщиков. Слышатся крики: «Лягай!», – которые тонут в мощном взрыве. Чистильщиков накрывает волна пламени. По дороге бегут люди-факелы, пока не падают в снег. Ветер приносит истошный смрад паленого мяса. В этот момент тягач, на полном ходу, с грохотом врезается в ворота.
Бум!
Одна из створок срывается. В проёме показывается тупая морда тягача. Мотолыга, добирая гусеницами, разворачивается правым бортом. Движок натужно ревёт, пока, проехав несколько метров, тягач не заклинивает между воротами и заграждением из брёвен.
К мотолыге, крадучись вдоль стен, подбегают воины и закидывают тягач бутылками с зажигательной смесью. Уж не знаю, что туда намешал Николай, но горит она знатно, прилипая, а не растекаясь к металлу. Тягач чадит чёрным дымом. Что-то хлопает, и из моторного отделения вырываются языки пламени. Изнутри стальной коробки слышатся крики.
«Горите, черти! Горите! – думаю я. – Туда вам и дорога!»
Продолжаю наблюдать. Уходить нельзя. Частая пальба лежащих на снегу чистильщиков не даёт высунуться, но я вижу, что капот «Урала» разгорается всё сильнее. От грузовика отползает водила, которого пригвождает к дороге арбалетный болт. Человек, вскрикнув, утыкается мордой в снег. «Урал» взрывается. Тех из чистильщиков, кто пытается подняться и отбежать, режут арбалетные болты. Атака захлебнулась. Видно, что Колесников не был готов к такому развитию событий и нашему отпору, но теперь все карты раскрыты.
С места срывается БТР. Не доезжая метров триста, он поворачивает башню и прямой наводкой лупит из ПКТ и КПВТ по монастырю. Бьёт кучно. Раздаётся свист пуль. Они как град барабанят по стенам. Разбивают кладку. Пробивают наши укрытия. Головы не поднять. Чистильщики бегут в сторону «бэтээра».
– На сто! – кричу я Николаю. – Шмаляй!
Я почти не вижу его в черном дыму, но надеюсь, что он услышал меня. Ответом становится пятый и шестой выстрелы. Баллоны, перелетев через дымящийся «Урал», прыгают по земле как огненные шары. Нагоняют карателей. Люди валятся как кегли.
Бабах!
Чистильщики исчезают в огненном вихре. Двое или трое, те кто выжил, забегают за БТР и вместе с ним пятясь отходят к колонне.
– Дальше чего? – спрашивает меня Яр, утирая потное и чумазое лицо.
Я медлю с ответом. Беру бинокль. Чёрный дым от горящих покрышек разъедает слезящиеся глаза, дышать тяжело. Наблюдаю, как чистильщики суетятся вокруг бортовых «КамАЗов». Колесников отдаёт им приказы. Они торопятся. Снимают и открывают ящики.
– «Агээсы» достают, – отвечаю я мутанту, – как мы и думали. Живо со стен! Пушку, как договаривались, закрываем! Потом все прячемся под стены!
Яр кивает. Дублирует мои слова Дмитрию. Команда передаётся по цепочке и вскоре на стенах и вышках никого из воинов не остаётся. Паровой двигатель и пушку, предварительно опустив ствол, обкладывают деревянными щитами, на которых закреплены мешки с песком. Я смотрю на колокольню, где прячется Хлыщ. Теперь он наши «глаза».

* * *

– Андрей! – рявкает Хлыщ. – Андрий, мать твою! Хватит прохлаждаться! Давай сюда!
Разведчик зло смотрит на сидящего в углу колокольни дрожащего карлика. Андрий, пересилив себя, подползает к Хлыщу.
– Смотри, – горячится разведчик, – как я скажу, летишь вниз и бежишь к Сергею, – Хлыщ приникает к наглазнику прицела, – предупредишь их, как эти черти снова полезут.
– А они полезут? – жалобно спрашивает карлик, выглядывая из-за мешка с песком. – Вон их сколько убито! – Андрий смотрит на дорогу перед монастырём, по которой стелется едкий дым, укрывая как саваном обгоревшие и изувеченные тела чистильщиков.
– Конечно! – злится разведчик. – А ты думал на этом всё? Самый смак впереди!
– А что будет? – сглатывая горчащую слюну тянет карлик.
– Чего-чего! – передразнивает Хлыщ. – Конь в пальто!
Глядя на перепуганного Андрия, разведчик поясняет:
– Они сейчас нас издалека обстреляют из станковых гранатомётов, а потом сделают дыру в стене и пойдут на штурм. «Бэтээр» двинут, а под его прикрытием большую штурмовую группу. Он нам головы не даст поднять. Им главное в монастырь войти. А там понеслась душа в рай!
– А мы чего? – выдавливает карлик.
– Ждём, а ты молись!
Хлыщ снова приникает к оптическому прицелу, видя, как по дороге короткими перебежками по двое бегут три пары чистильщиков с АГС-17. Бойцы, не добежав метров пятьдесят до остова «Урала», останавливаются и ставят на дорогу треножные станки. Щелкают коробки с выстрелами. Расчёт дергает рукоятки с тросиком, взводя затворы и готовясь открыть огонь.
– А может, я сейчас спущусь? – канючит Андрий.
– Неа, – цедит Хлыщ, – только по моей команде, – по нам они не шмальнут. Мы далеко и купола церкви закрывают. Вот когда они «бэтээр» с пехотой двинут, тогда и спустишься. Здесь кстати безопаснее, чем внизу.
– Хорошо, – тяжко вздыхает карлик, зажимая уши руками.

* * *

Заходящий солнечный диск цепляет верхушки деревьев. Сейчас рано темнеет и это нам на руку. Я лежу под кирпичной стеной монастыря, в заранее выкопанной неглубокой траншее. Рядом со мной Яр, Азат, Дмитрий и Николай. Ещё дальше остальные воины. Я смотрю на колокольню. Ждем. Не думаю, что нас здесь посечет осколками ВОГов, но, на всякий случай, мы по периметру траншей накидали бревна. Ещё раз прокручиваю в голове наш план. Когда они сделают пролом в стене и войдут, если нам повезёт, мы накроем их залпом из пушки. А если нет, то выход один – прячась в дыму от горящих покрышек, стрелять по карателям из арбалетов и закидывать их копьями. Главное – не высовываться. Они не смогут пролезть в дыру всем скопом и это – наш единственный шанс их перебить.
Слышу характерный молотящий звук выстрелов из АГС. Раздаётся свист. Мы вжимаемся в землю.
Бам!
Граната падает посреди двора. Хлопок. Взметается облачко снега.
Бам! Бам!
Гранаты попадают ещё дальше. Небольшая заминка.
«Пристреливаются, – думаю я, – сейчас внесут поправки и начнётся».
Через несколько секунд «агээсы» снова оживают. Судя по звуку, лупят короткими очередями, по три-пять выстрелов за раз. Бабахает справа, слева, над головой, возле строений и церкви. Кто-то вскрикивает. Значит зацепило. Сверху сыплется кирпичное крошево. Стреляют как в тире, выстрелов не жалеют, но и не спешат, планомерно выбивая все дозорные вышки и точки, где можно спрятаться с арбалетом. Осколки с воем разносятся над головой. Хорошо, что мы пушку и паровой котёл успели закрыть мешками с землёй.
Мы ждем. Время тянется как кисель. Я продолжаю следить за звонницей, молясь, чтобы туда не закинули гранату. Внезапно грохот прекращается и воцаряется тишина. Значит решили, что отработали по полной, и теперь пойдут на штурм…

* * *

– Давай! Жми! – орёт Хлыщ Андрию не отрываясь от оптического прицела. – Они пошли!
Карлик кивает. Ползя по полу звонницы, он точно ныряет в проём и, проворно перебирая руками и ногами по металлическим скобам, быстро спускается вниз. Хлыщ продолжает наблюдать за чистильщиками, идущими за БТР.
– Ну давайте, суки, давайте, – шепчет Хлыщ.
Палец пляшет на спусковом крючке, но разведчик понимает, что «фишку» нельзя палить. Пока он не сделает выстрел, он в относительной безопасности.
– Один, два, три, четыре… – считает Хлыщ бойцов штурмовой группы, идущих в два ряда под защитой брони, – десять, одиннадцать, двенадцать…
Чистильщики идут быстрым шагом, чуть пригнувшись, на расстоянии руки от впередиидущего бойца. Стволы автоматов направлены на стены монастыря. Поравнявшись со сгоревшим «Уралом», БТР чуть ускоряется, одновременно держа на прицеле спаренных пулемётов звонницу. Бойцы переходят на бег.
«Да, не высунешься, – думает Хлыщ, – жопа. Подойдут поближе и рванут стену».
На расстоянии сто метров от стен, у «бэтээра» откидывается верхний люк десантного отделения и оттуда высовывается боец с ПКМ, держа на прицеле ворота. Слышится команда:
– Пошли! Пошли! Живо!
Чистильщики, отстав от БТРа, который, к удивлению Хлыща, дав газу проносится мимо ворот, занимают позиции вдоль дороги, рассыпавшись веером и прячась за стволами деревьев. Бронетранспортёр лихо разворачивается, меся снег восемью колесами. Утробно урчит движком. Водитель газует, но БТР, вращая башней и щупая стену стволом КПВТ, с места не двигается.
«Так, а это что?» – Хлыщ видит, как от «ленточки» отделяется «Урал» с приваренным к капоту тараном. Грузовик, чем-то похожий на дикого кабана, набирает ход.
Разведчик делает попытку рвануться вниз, но останавливается, понимая, что не успеет спуститься и предупредить своих. Хлыщ сжимает ложе «Тигра» и решает остаться на колокольне.
«Урал», со снятой водительской дверью, разогнавшись до бешеной скорости, прямо по телам убитых чистильщиков несётся к воротам. Метров за пятнадцать до столкновения из кабины выпрыгивает человек и валится в сугроб. Грузовик с грохотом влетает в створку ворот, врезается в остов мотолыги и по инерции сносит её вместе с преградой из бревен. Скрежет металла сменяется страшным взрывом. Кунг «Урала» исчезает в столбе пламени. Кабину отрывает, и она отлетает на несколько метров. Земля дрожит под ногами. Створки ворот срывает с петель. Кирпичная стена осыпается и падает, а из рухнувшего пролета, длиной метров в десять, объятый дымом, уже медленно выползает БТР…

* * *

– Что они подорвали?
– Не знаю!
– Отходим!
– Ааа… – стонут раненые.
Наши крики звучат как удары хлыста. План летит к черту. Не понимаю, чем они заполнили грузовик, но рвануло так, словно он был доверху загружен динамитом. Этого мы не предусмотрели. Колесникову удалось обвалить стену. Теперь чистильщики попрут все разом. Пушка тоже бесполезна. Да и выстрелить из неё мы просто не успеем. Рядом со мной в снегу лежит окровавленный Андрий. Вижу, как «бэтээр», натужно ревя движком, заезжает на кучи кирпича. Стрелок с ПКМ, до пояса высунувшись из люка, поливает нас свинцом.
Бам-бам-бам-бам!
Стучат длинные очереди. Храмовники падают. Над ухом слышится щелчок, и чистильщик, с пробитой арбалетным болтом головой, выронив пулемёт, повисает на броне.
– Давай! – орёт мне Яр. – Шевелись!
Пока я лихорадочно соображаю, что делать дальше, замечаю, что к «бэтээру», вдоль стены, сзади крадётся дед Пантелей. Он держит в руках газовый баллон. Ветошь горит. Секунда и дед, обогнув бронетранспортёр по дуге, бросается ему под передние колёса.
Раздаётся взрыв. Днище БТР забрызгивает кровью. Две покрышки срывает с дисков. БТР резко сдаёт назад и со всей дури заезжает на раму дымящего «Урала» задрав корму. Хрясть! Металл плющит. Колеса бронетранспортёра бешено вращаются, но лишь срывают снежный наст. Сцепления недостаточно. Застрял! Теперь он не может проехать вперёд или сдать назад. Это меняет дело.
Я вижу, как к БТР бегут несколько отверженных. В руках у воинов бутылки с зажигательной смесью. Они не успевают добежать, как их режет очередь из ПКТ. Люди падают и превращаются в факелы. Башня быстро вращается, выбирая цели. Раздаются пулемётные очереди. Из стволов вылетает пламя. Выстрелы из КПВТ разрывают храмовников в клочья. Мы отходим под прикрытием черного дыма. В сумраке нас плохо видно. В проём забегают чистильщики. Мы стреляем в них из арбалетов. Закидываем копьями. Они огрызаются в ответ автоматным огнём. Вокруг меня падают люди, но пули словно щадят меня. Почему?
– Бежим! – орёт Яр.
– К церкви! Ходу! – приказывает обороняющимся Дмитрий.
Я, Азат, Яр и Дмитрий, пригибаясь и петляя между строениями, бежим по дороге к храму. Над головами свистят пули. Хромающий Николай отстал и нырнул куда-то в боковой проход. Надеюсь мутант останется жив. Неожиданно сотник вскрикивает. Мы оборачиваемся. Дмитрий, держась за окровавленный бок, валится в снег. Смотрит на нас.
– Бегите! – орёт он. Затем поворачивает голову. Смотрит на показавшихся из-за поворота карателей, затем срывает с пояса бутылку с зажигательной смесью. – Живо! – сотник достаёт зажигалку.
– А ты?
– Сожгу тварей! – бросает Дмитрий, отползая за угол низкого строения.
Я киваю. Мы бежим дальше, позади раздаётся хлопок, мат горящих чистильщиков и длинная автоматная очередь, прерывающая истошный вопль Дмитрия.
Подгоняемые частой пальбой мы поворачиваем за братский корпус. Прижимаемся к стене. Часто дышим. Азат сжимает меч. Порывается броситься вперёд, но я его останавливаю.
– Нам надо… – я задыхаюсь, – перегруппироваться и всем выжившим собраться у церкви. Оборонять её! Пока чистильщики не прошли дальше, надо выиграть время, чтобы женщины и дети убежали!
– Давай! – бубнит Яр. Он сжимает арбалет, затем пристально смотрит на меня и говорит: – Я задержу их, а ты помни о своём обещании!
Прежде чем я успеваю среагировать, Яр исчезает из вида, словно канув в дыму. Слышу размеренный гул моторов. Видимо к монастырю едут грузовики – основная группа карателей. Скоро они все будут здесь. С колокольни раздаются выстрелы. Затем ещё один и ещё. Хлыщ, убивая тварей, подписал себе смертный приговор…

* * *

– Блять! Сколько же вас там! – Хлыщ, в лучах тусклого заходящего солнца, бьющего ему в спину, пытается прицелиться в чистильщика, ныкающегося за остовом мотолыги. Показывается голова, и разведчик жмёт на спусковой крючок.
Бам!
Приклад карабина толкает в плечо. Человек падает. Чистильщики стреляют по колокольне. Хлыщ прячется за мешками с песком. Вжимается в ледяной пол. Пули дзинькают по колоколу, висящему у него над головой. Воспользовавшись заминкой, разведчик выглядывает сквозь щель между мешками как в амбразуру. Выцеливает очередного бойца.
Бам!
Минус один.
Ствол смещается.
Бам!
Минус два.
– И тебя тоже, гаденыш, – шипит Хлыщ, рассматривая в прицел прячущегося за кузовом БТР бойца.
Бам!
Минус три.
Заметив, как по дороге к монастырю едет колонна грузовиков, а рядом с ними бежит несколько десятков чистильщиков, Хлыщ целится в «шишигу» и идущий за грузовиком УАЗ. Пытается рассмотреть за лобовым стеклом водителя.
– Ну, гадёныш… – шипит разведчик, приметив Митяя, – теперь твой черёд!
Палец вдавливает спусковой крючок, в этот момент под сердцем у Хлыща неприятно колет. Ствол «Тигра» смещается чуть левее. Разведчик смотрит на вращающуюся башню БТР. Ствол КПВТ поднимается вверх. Хлыщу кажется, что жерло крупнокалиберного пулемёта смотрит прямо на него чёрным немигающим зрачком.
– Ааа!.. – вопит разведчик, машинально паля из карабина по бронетранспортёру.
КПВТ изрыгает длинную очередь. Пули разбивают кирпичную кладку, превращая Хлыща в кровавое месиво, пробивают колокол, который падает и проломив пол звонницы с грохотом устремляется вниз…
К стенам монастыря подтягиваются грузовики и каратели. Чистильщики проверяют оружие, меняют магазины, на морозном воздухе смачно щелкают затворы. Бойцы заходят через провал в стене в обитель. Осматривают паровую пушку и медленно идут в глубь территории, освещая себе путь фонарями. На дороге, замерев метрах в двадцати от стен, стоит УАЗ. Колесников смотрит на купола церкви, отчётливо выделяющиеся на фоне чёрного неба. Огненные всполохи играют по фальцу кровли. Предводитель чистильщиков, раскачиваясь в сиденье вперёд-назад, сжимает в руке пистолет Стечкина и что-то шепчет. Митяй, стараясь не обращать внимания на автоматную пальбу, доносящуюся из-за стен монастыря, вслушивается в слова Бати и разбирает лишь одно: «Надо убить всех…»

* * *

Час спустя 

Над монастырём сгустилась темная ночь. Если бы не зарево от пожаров, то можно было бы сказать, что тьма хоть глаз выколи. Мы, – группа примерно из десяти уцелевших в бойне, стоим у ступеней церкви. Остальные – резерв, это ещё около тридцати человек, забаррикадировались в церкви вместе с женщинами, стариками и детьми. Не знаю, как они все там поместились, но убегать никто не стал. Люди отказались покидать храм, решив разделить с нами свою участь. Мне сложно это понять. Думаю, лучше бы они спрятались в катакомбах. Так у них был бы шанс выжить.
Мы видим, как к нам медленно приближаются чистильщики. Человек сорок-пятьдесят. Они обходят трупы, валяющиеся на снегу. Своих и чужих. Метрах в пятидесяти пылает братский корпус. Бойцы идут молча. Не стреляют. Мы сжимаем мечи и топоры. Каратели всё ближе. Лучи фонарей рыщут по сторонам. Колесникова среди врагов я не вижу. Думаю, он появится в конце.
На нас смотрят не люди – мертвецы. Хорошо, что из-за тупых рыл масок противогазов и респираторов я не вижу их лиц. Мне так легче. Чтобы зайти в церковь, чистильщикам придётся пройти через нас, и я знаю, что мы все умрём. Из здания доносится тихий людской говор. Храмовники молятся. Как сказал священник, на всё божья воля. Кто знал, что всё так повернётся. Кто знал…
Чистильщики становятся в цепь. Берут оружие на изготовку. Целятся в нас. Мы ждем…
Внезапно в спину чистильщикам лупит свет прожекторов. Слышится урчание двигателя. По снежному насту едет УАЗ. Внедорожник останавливается. Хлопает дверь. В свете фар мелькают две тени. Сразу узнаю Колесникова и Митяя. Они подходят ближе. Смотрят на меня.
– Тень, скажи мне, ради чего всё это? – доносится из переговорной мембраны усталый голос Колесникова. – Ради чего?! – он разводит руками. – Ответь мне!
Я молчу.
Колесников, несмотря на предупреждающий возглас Митяя, подходит ко мне ближе.
– Видишь, – начинает он, – всё повторяется. Опять ночь и ты ничего не можешь сделать! Ты снова проиграл! Так ради чего столько людей сдохло? Чтобы ты себе доказал, что чего-то стоишь? Или ему? – Колесников смотрит на изрешечённые пулями купола церкви.
Злость переполняет меня. Прикидываю, успею ли я бросить топор и попасть в эту мразь прежде, чем меня застрелят. Шансы невелики, а у меня всего одна попытка, и надо использовать её с толком. Решаю тянуть время, надеясь, что удача мне улыбнётся.
– Ну, чего молчишь, падаль?! – рявкает Колесников. – Язык проглотил?
– Да обосрался он! – вставляет Митяй. – Сдулся! Одни понты!
– А знаешь, я тебе покажу! – злится Колесников. – Даже оставлю вам оружие, и ты сам увидишь, кто твой бог! – он обводит нас взглядом. Останавливается на Николае. Мутант не успел спрятаться, да видимо и не хотел. Николай с ненавистью смотрит на врагов.
– Ты защищаешь его?! – палец Колесникова тычет в сторону мутанта. – Всё ради этой твари?! Этого урода?!
Короткий кивок и пара чистильщиков, подбежав к Николаю, пинком валят его в снег. Люто бьют ногами. Мутант сворачивается калачиком, стонет, прикрывает голову руками. От злости у меня темнеет в глазах.
– Куда? – рычит Колесников, видя, что я дернулся к нему с топором. – Хочешь мозгами раскинуть? Смотри! А может… – он выхватывает из кобуры пистолет и целится в Данилу, – ради него, да? – грохает выстрел. Парень, вскрикнув и выронив из рук топор, с простреленным плечом оседает в снег. Колесников смеётся, хотя звуки, раздающиеся из переговорной мембраны, больше напоминают собачий лай. – Или этого? – он стреляет в глаз стоящему рядом со мной Гришке. Тот падает. – Ну?! – орёт Колесников, размахивая оружием. – Спас он его?! Почему эта сука лежит с продырявленной головой в луже крови, а ты живой стоишь рядом с ним? Ваш бог так захотел или я? Не слышу! Уверен, если я убью всех, то ничего не изменится, да Тень? Никто меня не покарает! Признай это! Это же очевидно! Ваша жизнь в моих руках, и никто во всем мире не в силах вас спасти!
Слушая Колесникова, я с каждой секундой всё больше сомневаюсь в его адекватности.
– Почему ты не сдох тогда, – надрывается мой враг, – когда у тебя была такая возможность?! Умри ты и все эти люди жили бы дальше, даже не зная о твоём существовании! А теперь ты заставил меня переться сюда, за столько километров, тратить ресурсы, только, чтобы снова убить тебя! Так не пойдёт! – он ходит из стороны в сторону. – Это слишком просто! Давай так, – Колесников смотрит мне в глаза и ухмыляется, – даю тебе возможность искупить разом все грехи. Всё по-честному, если ты одолеешь Митяя в схватке, один на один, как встарь, на топорах, реконструктор ты хренов, то даю тебе слово, я пальцем не трону женщин и детей, и никто их не тронет. Они просто уедут с нами, кроме выродков, они пусть остаются здесь. А если проиграешь… – он задумывается, – Митяй, только не добивай его, – Колесников смеётся, – то клянусь, ты увидишь, как мы их всех сожжем в вашем храме и только потом я позволю тебе умереть. Как тебе сделка, а? Заманчивая? Вот и посмотрим, кто твой истинный бог, он, – хозяин Подольска поднимает руку вверх, – или я!
Колесников часто дышит. Я знаю, что Митяй намного сильнее меня. Шансов почти нет. Я киваю.
– Лады! – Колесников потирает руки. – Митяй, давай!
Чистильщик бросает «Грозу» в снег. Нагнувшись поднимает топор Данилы. Каратели, держа остальных бойцов на прицеле, расступаются. Мы с Митяем выходим в центр импровизированного круга. Я снимаю очки. Глаза режет от нестерпимой боли, словно их залили кипятком. Поворачиваюсь, чтобы отдать «консервы» одному из храмовников. Бородатый мужик забирает их и шепчет: «Удачи».
Да, она мне потребуется. Не успеваю я повернуться, как мне в голову прилетает обух топора. Митяй нанёс удар так быстро, что я даже не заметил начало атаки. Выпускаю топор из рук и падаю. В глазах темнеет. Сознание вроде не теряю. В ушах стоит странный шум. Словно издалека, до слуха долетают слова Митяя:
– Вставай падла! Вставай!
Трясу головой, озираюсь по сторонам и к ужасу понимаю, что я ничего не вижу. Ни языков пламени, ни тени, ни света. Ни…че…го. Не могу дышать. Прошибает холодный пот. Паника накатывает волной. Я слышал что-то про временную слепоту, или про слепоту из-за удара по голове. Сколько их уже было в моей жизни! Много. Видимо, накопилось. Вопрос лишь в том, что делать дальше. Сказать? Не поверят. Или посчитают за поражение и убьют всех, а меня… слепого… я едва не ржу в голос от этой мысли, заставят смотреть. Надо потянуть время.
– Сейчас, – говорю я, – сейчас, что-то я потерялся.
– Давай! – орёт Митяй. – Хватит прикидываться! – я слышу, как над головой заносится топор.
– Митяй! – рявкает Колесников. – Обожди! Дай ему шанс!
Я часто дышу, пытаясь вызвать свою способность видеть в темноте. Но кроме раскалывающей головной боли ничего не получаю. Из груди вырывается безмолвный крик и уносится ввысь.
«Неее…т!.. Господи! Нет! Только не сейчас! Дай мне шанс доказать тебе, что я достоин твоей помощи!»
Если бы злость к себе можно было бы трансформировать в силу, то думаю, я бы смог поднять железнодорожный вагон. Время растягивается, удлиняется как резина. Я словно вижу себя со стороны, лежащего на снегу с разбитой головой, а рядом беснуется Митяй. Слышу тихий говор из-за дверей храма. Различаю голоса. Там молятся. Просят за меня. Среди всех выделяю Авдия. Мальчик будто смотрит на меня. Его губы что-то беззвучно шепчут. Наполняют силой. Оглядываюсь и словно оказываюсь на полчаса в прошлом.
Я вижу, как на нас наседает передовой отряд чистильщиков. Бойцы, прикрывая друг друга, словно выныривают из чёрного дыма, низко стелящегося над дорогой. Стреляют в нас. Мы, стреляя из арбалетов, отступаем. Пули выбивают фонтанчики снега. Ложатся ближе. В ночи мелькают трассеры. Нам нечем по-настоящему им ответить. Остаётся только прятаться, скользя вдоль стен, надеясь, что ночь укроет.
В череде выстрелов неожиданно слышатся крики. Это орут чистильщики. Оборачиваюсь. Замечаю, как сзади карателей, выбежав из дыма, появляется человек с мечом в руках. Это Азат. «Откуда он выскочил? – думаю я. – Неважно, он покупает нам время».
Кузнец, что-то крича, несётся по дороге и рубит наотмашь, разваливая одного из бойцов от плеча до груди. Вонзает меч во второго и прежде, чем чистильщики соображают, что делать дальше, вгоняет лезвие в живот третьего. Меч застревает. Азат дергает его, но секунды потеряны. Выстрел! Голова татарина дёргается, пуля выбивает мозги, и кузнец валится в снег.
Мертвый он смотрит на меня. Что-то говорит. Мне кажется губы Азата шепчут: «Вставай! Поднимайся! Давай!..»
Затемнение. Вспышка. Теперь я вижу, как чистильщики обстреливают из гранатомётов братский корпус. Откуда эти образы? Знает лишь память. Обрывки видений складываются в картинки. Они мелькают одна за другой. Это похоже на пленку, заправленную в старый кинопроектор. И кто-то заставляет смотреть меня этот фильм.
Чистильщики, сорвав с корпуса входную дверь, лупят из АГС прямой наводкой, забрасывая выстрелы в коридор. Остальные пасут выбитые окна. Стреляют по ним, пока очередного бойца не пробивает навылет арбалетный болт. Слышатся крики:
– Где эта тварь?
– Там!
Крик сменяется глухим ударом и из груди другого бойца показывается стрела. Яр знает, как убивать. Мутант тоже дарит нам время, оттягивая чистильщиков на себя. У входа в корпус лежит несколько карателей. Они думали, что мутанта можно взять одной группой. Глупцы! Не сумев войти в здание, чистильщики решили сровнять его с землёй.
АГС стучит очередями. Гранаты рвутся внутри корпуса. Пауза. К окнам подбегают бойцы и под прикрытием напарников закидывают в окна «феньки».
Бах!
Со стен сыплется штукатурка. Дым не успевает развеяться, как из окна вылетает арбалетный болт и втыкается в глаз чистильщика.
Мат.
Частая стрельба.
Каратели палят уже без разбору, всаживая пулю за пулей куда попало. Отступают. АГС снова оживает. Расчёт выпускает целую коробку. Боковое крыло здания загорается. Ко входу подтягиваются две штурмовых группы. Я почти слышу, как стучат из сердца. Страх затмевает разум. Страх перед существом, способным в одиночку противостоять хорошо вооруженному отряду.
Раздаётся команда:
– Заходим!
Бойцы исчезают в раздолбанном проёме как во чреве. Снова крики и мат. Стрельба. Вопли. Пули бешено колотят по стенам. Слышу переговоры чистильщиков:
– Он здесь, под полом, в какой-то дыре заныкался! Утащил туда Бума и Витька! Гасим его, гасим пока опять не вылез!
Раздаётся взрыв гранаты. Затем ещё один. Секунды кажутся бесконечными. Те, кто остался снаружи, вздрагивают, когда из огня и дыма выбегают бойцы, волоча за собой Яра. Окровавленного мутанта бросают в снег. У него перебиты ноги и оторвана рука. Чистильщики срывают с него маску и разглядывают лицо. Яр молчит. Смотрит на них. Каратели часто дышат и, точно сговорившись, начинают молотить моего друга прикладами автоматов. Бьют молча, вымещая всю злобу за убитых. Сопят, пока не разбивают череп. Яр хрипит, из провала носа, вбитого в голову, хлещет кровь. Другой бы на его месте уже умер. Мутант обводит затуманенным взглядом сгрудившихся вокруг него чистильщиков и разжимает огромный кулак, из которого выкатывается Ф-1. Успел значит снять с какого-то трупа, пока его выкуривали. Я почти вижу, как вспухает рубленое тело «феньки».
– У него граната!!!
Чистильщики, как в замедленной съёмке, бегут в разные стороны. Хлопок. Бух! Неяркая вспышка. Осколки секут бойцов, и их ударной волной бросает в снег. Мертвые к мертвому…
Прошлое как всполохи в голове. Секунда. Было и прошло. Память – эта услужливая сука, точно открывает во мне второе дыхание. Придаёт сил. Теперь, звуки, раздающиеся вокруг меня, проявляют образы. Дают ориентиры в пространстве. Мне кажется, что я улавливаю каждый скрип снежинки под ботинками Митяя.
«До него меньше метра, – предполагаю я, – а теперь повернулся на носках. Нагнулся. Перехватил топор. Я вижу тебя!» – хочу я заорать, но приказываю себе заткнуться. Эта способность похожа на то, прошлое моё умение видеть в темноте, но только другого порядка. Там из звуков складывались образы. Мутные, но затем обретающие четкость. Сейчас из звуков складывается ощущение пространства.
«Вставай, тварь! Вставай! – приказываю я сам себе. – Докажи, что они умерли не зря! Поднимайся, Тень!»
Скрежещу зубами до крошева на языке. Не знаю, что происходит у меня в голове, но я чувствую, как храмовники смотрят на меня. Верят. И я не могу их подвести. Забиваю боль, раскалывающую голову на части, в глубину нутра и, сомкнув пальцы на рукояти топора, поднимаюсь. Как бы я ни ненавидел Митяя, сейчас мне нужен холодный рассудок. Человеческие чувства в сторону! Слышу, как топор Митяя рассекает воздух. Руки, опережая разум, действуют сами. Поднимаю топор и парирую удар. Получаю рукояткой по пальцам. Шиплю от боли и едва не выпускаю оружие из рук.
Отскок!
Выпад!
Лезвие проносится в сантиметре от моей головы, обдавая холодным ветерком. Успеваю отклониться и, резко присев на правую ногу, рублю наотмашь сверху вниз. Судя по крику, задеваю Митяя, но лишь слегка. Нельзя чтобы он понял, что я слепой. Его самоуверенность – мой козырь. По хрусту снега понимаю, что Митяй обходит меня по кругу. Он перебрасывает топор из руки в руку. Замахивается и начинает крутить оружие. Я пячусь. Пытаясь понять, где находится его топор. Громкий хруст слева! Значит, он опирается на правую ногу. Топор поднимается вверх и…
Я стою, выделяя из всех звуков – от треска горящих построек до подбадривающих криков чистильщиков, только один – свист лезвия, рассекающего воздух. Резко разворачиваюсь в тот момент, когда мне уже почти раскроили башку, я словно вижу, как Митяй, по инерции, проваливается вниз, а я, делая шаг назад, с коротким замахом опускаю топор ему на шею. Вкладываю в удар всю боль, всю ненависть, злость и желание его убить.
Хрясть!
Лезвие врубается в мышцы, сухожилия и перерубает позвонки.
Тук.
Это отрубленная голова Митяя падает в утоптанный снег, на который льётся кровь.
Я ещё не верю в то, что у меня получилось это сделать, как слышу бешеный вопль главы чистильщиков.
– Тварь! Тварь!
Его злоба передаётся остальным как заразная болезнь. Щелкает затвор. Колесников орёт:
– Сжечь здесь всё! Всех, кто остался, загнать в пристройку и тоже сжечь, а этот пусть смотрит! За неисполнение пристрелю!!!
Хочу заорать: «Ты же дал слово!», – но меня отрезвляет звук одиночного выстрела. Плечо жалит огнём. Топор валится из рук. Падаю. Сквозь крики храмовников, мат и выстрелы чистильщиков слышу, как Колесников направляется к машине.
«Все, конец, – думаю я, – но всё же я выиграл немного времени. Вот только для чего?»
Меня окружают. Бьют ногами. Закрываю голову. Затем куда-то тащат. Привязывают к бревну. Слышу, как снаружи заколачивают двери церкви. Молотки часто стучат. Изнутри доносятся крики ужаса женщин и детский плач. Затем что-то катят. Бочки. Судя по запаху, храм обливают топливом. Топот ног. Со стуком открываются крышки ящиков. Доносится приказ: «Осторожнее с запалами». Значит, не всю взрывчатку рванули в грузовике. Минируют церковь? Судьба снова горько посмеялась надо мной. Круг замкнулся с того, с чего начался. Я снова ничего не могу сделать, только в прошлый раз они убили Машеньку и моего сына, а сейчас из-за меня погибнут десятки ни в чём неповинных людей.
Пытаюсь вырваться. Кричу. Осыпаю всех проклятиями. Прошу убить только меня, но чистильщикам нет до этого дела. Они как машины, тупо исполняют приказ. Наверное, нет справедливости на этом свете и, хотя я убил Митяя, это не приносит мне радости. Колесников всё ещё жив, и я снова убеждаюсь в том, что стоит мне взять в руки оружие, погибает тот, кто мне дорог.
В голове крутятся цифры обратного отсчёта. Перед глазами возникают образы погибших. Они протягивают ко мне руки. Ждут. Если говорят, что перед смертью вспоминаешь всю свою жизнь, то я не вижу никого кроме мертвых. Значит, так я и жил. Мертвым. Я словно воскрешаю их в памяти и больше ничего. Хочется рыдать от бессилия, но не могу выдавить даже слезинку. Всё, это конец. Так я и сдохну, забрав с собой Авдия и остальных…
Внезапно до слуха долетают отдалённые нечленораздельные вопли. Хлопают ружейные выстрелы. Затем раздаются автоматные очереди и крики чистильщиков. Ещё и ещё. Ворчит пулемёт. Снова гортанные крики. Топот десятков ног. На этот раз гораздо ближе. Словно приближается орда. Прислушиваюсь. Сомнений нет. Так могут вопить только потрошители.
Слышу быстрые шаги. Кто-то отдаёт приказ:
– Перегруппироваться! Живо!
– Они наступают!
– Назад! Назад! К воротам!
Голоса чистильщиков забивает грохот пальбы и вопли.
«Интересно, что здесь понадобилось каннибалам. Или пришли поживиться человечиной, не рановато ли?»
Не успеваю я об этом подумать, как недалеко от меня что-то громко бухает. Слышится нарастающий грохот, меня обдаёт потоком обжигающего воздуха, пламенем и швыряет в снег…

* * *

Монастырь. Полчаса спустя 

Я лежу на спине. Руки и ноги свободны. Дышать тяжело и больно. Кашляю. Сплевываю вязкую жижу, отдающую медным привкусом. Хлопаю себя по бокам. Одежда обгорела. Чувствую, как на лицо что-то падает. Это не снег. Что-то совсем невесомое, сухое и пахнет гарью. Пепел. Пытаюсь сообразить, что произошло, и не понимаю. Звуки не складываются в картину. Где я? Сколько провалялся без сознания? Слышу шаги. Кто-то идёт по насту. Останавливается рядом. Видимо смотрит на меня. К запаху пожарища добавляется ещё один, хорошо мне знакомый. Пахнет кровью и металлом. Видимо меня разглядывают.
– Кто здесь? – спрашиваю я.
Некто молчит. Тяжело дышит. Ногу обхватывают сильные пальцы. Меня куда-то тащат. Через пару минут меня бросают в снег. Переворачиваюсь на живот. Ползу, шаря вокруг себя рукой. Пальцами чувствую что-то липкое на снегу. Ощупываю наст дальше и натыкаюсь на труп. Ещё и ещё. Тела лежат вокруг меня. Очень много тел. Судя по одежде – это чистильщики. Оружия при них нет. У многих колотые и рубленые раны, или отрублены головы.
«Значит, их убили потрошители? – мысль молнией проносится в мозгу. – А где все храмовники? – от ужаса я холодею».
Слышу крики.
Звуки ударов.
Топоры?!
Раздаются вопли.
Хрясть!
Крик обрывается. Затем слышится уханье и гортанные выкрики. Кручу головой. Приподнимаюсь. Ползу на шум, часто работая локтями и переваливаясь через тела чистильщиков. Неожиданно рядом раздаётся громкое сопение.
– Тень!..
Пытаюсь сообразить, почему мне знаком этот голос. И, пока до меня доходит, на моём горле смыкаются сильные руки.
– Су…ка!.. – шипит человек. – У…ду…шу… тварь!
Я хриплю. Сжимаю кулак и бью Колесникова по морде.
Раз!
Раз!
Раз!
Вкладываю всю силу. Разбиваю костяшки в кровь. Пальцы хрустят. Наверное, сломал, но я не чувствую боли. Я просто дубасю его, стараясь расквасить нос, выбить зубы, изуродовать, убить. Колесников сильнее меня, даже несмотря на возраст он словно как каменный. Он вдавливает меня в снег. Ощущение, что на меня навалили мешки с цементом. Задыхаюсь. В голове одна муть. В ушах стоит звон. Неужели я вот так и подохну, не прикончив его?!
«Нет!.. – это вопит моё второе «я». – Нет!..»
Машулька словно смотрит на меня из тьмы. В её слепых глазах я вижу отражение себя. Она произносит моё имя: «Сергей… – тихо срывается с мертвенно-бледных губ, – Сергей!!! Убей его… Убей!!!»
Ненависть к себе перерастает в страшенную злобу. Судьба подарила мне шанс и так просто я не сдамся! Я вспоминаю всё, чему меня учили за эти годы. Если не можешь убить при помощи силы, сделай это хитростью. У меня нет оружия под рукой. Нет камня, ножа или отвёртки. Нет даже карандаша.
Я перестаю бить Колесникова. Вытянув руку, ощупываю его лицо. На нём нет маски и противогаза. Тогда… Выпрямляю указательный палец и резко втыкаю его в левый глаз врага. Слышится истошный вопль. Колесников сдавливает мою шею так, что хрустят позвонки. Отступать нельзя. Милосердию нет места, когда надо выиграть драку любой ценой. Сгибаю палец как крючок и чувствую, как он погружается в что-то, наподобие вязкого теплого желе.
Рывок назад и по чавкающему звуку я понимаю, что вырвал Колесникову глаз.
Хозяин Подольска что-то нечленораздельно орёт.
На моё лицо капает кровь. Хватка Колесникова ослабевает. Я, схватив его за отворот разорванного защитного костюма, дубасю что есть сил.
– На, получай, сука! – кричу я. – Получай!
Колесников хрипит. Слышится хруст. Видимо сломал нос. Вцепляюсь зубами в его запястье. Он орёт от боли. Рву кожу, вгрызаюсь в мясо, как пёс треплет свою жертву. Во рту привкус меди с горечью. Откусываю и выплёвываю в снег шмат. Снова осатанело бью Колесникова, уже толком не понимаю, куда попадаю, чувствуя, как превращаю его харю в кровавое месиво.
Противник разжимает пальцы, вопит. Теперь надо его добить. Хочется разможжить ему голову. Вскрыть голыми руками грудину. Вырвать сердце и кишки и жрать их у него на глазах, погружая лицо в кровоточащую плоть. Чтобы эта сука, подыхая, видела. Чувствовала всю ту боль, что испытал я за всё это время. Месть страшна, если её творит доведённый до отчаянья человек. Я пытаюсь скинуть с себя Колесникова, но это всё равно, что выжимать бетонный столб.
– Ааа!.. – кричу я. – Давай!
Внезапно моего врага словно отрывает от меня неведомая сила. Судя по звуку, он падает в паре метров. Слышу шаги. Много шагов. Кто-то приближается. В нос бьёт резкий характерный запах давно немытых тел. С трудом поднимаюсь. Слышу вокруг себя неясный говор. Понимаю, что я стою в окружении десятков потрошителей. Они смотрят на меня, пожирают глазами. Снег скрипит под тяжестью поступи. Резко поворачиваю голову. Чувствую полный ненависти взгляд. Существо смотрит на меня сверху вниз. Наклоняется. Его лицо замирает в нескольких сантиметрах от моего. Тварь рассматривает меня. Даже в дыму пожарищ, я могу учуять его вонь. Догадываюсь, кто это может быть. Над ухом раздаётся тяжелый бас, от которого я вздрагиваю, а по телу бежит волна холода.
– Тень! – шипит Расчленитель и одновременно раздаётся приглушенное рычание.
Судя по тяжелому дыханию, недалеко стоит крупное животное. Оно идёт ко мне. Лапы проминают наст. Волкособ останавливается. Разевается огромная пасть. Челюсти клацают, и монстр издаёт душераздирающий вой.
– Цербер! – рявкает Расчленитель. – Нельзя! Он мой!
Хищник отходит от меня. В следующую секунду шею обжигает холодная сталь. Я словно вижу со стороны, как Расчленитель, вытянув руку, упирает в меня покрытую зазубринами пилу, примотанную к его правому предплечью.
Я не испытываю страха. Теперь мне уже всё равно. Даже если я сдохну, то Колесникову не жить. Я почти угандошил его и эта мысль греет мне душу. Догадываюсь, что потрошители просто ждали и смотрели, как мы мутузим друг друга. Зачем мешать людям убивать себе подобных. Лучше посмотреть кто кого. И только когда я стал побеждать, Потрошитель отшвырнул от меня противника. Почему?
Слышу позади себя сдавленный хриплый смех. Так смеются сумасшедшие. Расчленитель отходит от меня. Направляется к Колесникову. Мутант рывком поднимает хозяина Подольска и ставит его перед собой. Смотрит на него. Молчит. Затем наклоняется и что-то шепчет ему на ухо, от чего Колесников вздрагивает и раззявливает окровавленный рот в немом вопле. Короткий замах. Выпад! Слышится звук рвущейся ткани и громкий вскрик. Затем воцаряется мёртвая тишина.
– Подойди! – приказывает мне каннибал.
Вытянув руку, я делаю несколько шагов вперёд. Пальцы утыкаются в ткань защитного костюма, измазанного кровью. Веду рукой вверх. Чувствую острые зубья пилы, которая торчит из спины Колесникова.
– Чтоб меня! – шепчу я.
Разрозненные образы складываются в единую картинку. Расчленитель держит на весу тело моего главного врага, пробив его насквозь своим оружием. Слышится чавкающий звук и шум падения. Тело Колесникова валится в снег. Раздаётся команда мутанта:
– Уходим! Все!
Я не верю своим ушам.
– Постой! – кричу я.
Шаги замедляются. Расчленитель останавливается. Я ощущаю его тяжелый взгляд.
– Почему ты меня не убил?
Мутант буравит меня глазами. Пауза затягивается. Наконец, он нехотя выдавливает:
– Эльза просила.
– А его почему? – я смотрю в сторону, где лежит Колесников.
– Он… – едва слышно отвечает Расчленитель, – был моим отцом!
Мутант и потрошители уходит. Теперь всё сходится. Всё становится понятным. Разрозненные детали, слухи и мои догадки складываются в единую картину. Эльза столько лет держала в тайне этот секрет. Вынашивала план мести. Теперь я понял, что она говорила об искуплении, и зачем принесла себя в жертву. Убив себя, она защитила нас, обрушив всю ярость и мощь потрошителей и Расчленителя, которого она когда-то спасла, на чистильщиков и их предводителя.
– А где остальные? – кричу я вслед Расчленителю.
– Там! – доносится издалека вместе с протяжным рыком волкособа. – Прячутся! А с тобой… – тянет мутант, – мы ещё встретимся!
Я стою ошеломлённый. Задираю голову и долго протяжно ору, словно пытаясь докричаться до небес. Вскоре позади меня раздаются тихие шаги.
– Сергий!
Я вздрагиваю и оборачиваюсь на голос священника. Старик подходит ко мне и обнимает. Я чувствую, как он сотрясается от рыданий.
– Теперь… ты понял… – всхлипывает старик, – всю мудрость его замысла?
В этот момент у меня в голове словно вспыхивает пламя. Я знаю, что должен сделать потом, после. Киваю. Затем спрашиваю:
– Кто выжил?
Старик берёт меня за руку.
– Идём, нас ждут.
Мы шагаем по снежному насту. Священник ведёт меня к церкви, из которой раздаётся гомон множества голосов. Мы поднимаемся по ступеням. Становимся на крыльцо. Я кладу пятерню на посечённую осколками толстую кирпичную кладку. Прислоняюсь к ней. Она пахнет дымом и гарью. Прочная. Не обрушилась при взрыве. Раньше умели строить. Заходим внутрь. Чувствую на себе десятки пар глаз. Храмовники смотрят на меня. Ко мне кто-то подходит. Ощупывает моё израненное лицо. По запаху узнаю Ольгу – слепую старуху, с которой я встретился в трапезной. Он тихо шепчет:
– Сергий, теперь ты один из нас…

Эпилог

Монастырь. Две недели спустя 

Я иду, опираясь на посох, по утоптанной дороге к воротам. Со всех сторон раздаётся шум работающих инструментов, визг пил и стук топоров. Даже сквозь грохот парового двигателя, который Николай приспособил для привода на лесопилке, слышно возбуждённое многоголосье. Обитель быстро залечивает раны, восстанавливая строения и храм. Погибших мы похоронили в одной могиле. Всех, не делая разницы между своими и чужими. Так приказал священник. Только Эльзу и Яра закопали отдельно от всех на монастырском погосте и справили оградку. Из карателей почти никто не выжил. Потрошители просто смели их, взяв числом. Забрав оружие, каннибалы ушли. Тех, кто уцелел в бойне, мы отпустили с наказом рассказать о монастыре людям в Убежище в Подольске. Прийти ли к нам, они решат сами, но что-то мне подсказывает, что скоро в обители изрядно прибавится народа.
Задираю голову, подставляя лицо жарким лучам. Поправляю защитные очки. Я больше никогда не увижу солнца, но могу чувствовать его тепло. За плечами у меня арбалет и запас стрел. Как раньше стрелять я конечно не смогу, но на сто-двести шагов, ориентируясь на слух, попаду точно. На плече висит котомка. У пояса приторочен топор. Скидываю капюшон накидки. Лысую голову приятно холодит ветерок. Подхожу к воротам. Со сторожевых вышек, которые мы восстановили в первую очередь, громко кричат:
– Отмыкай!
Створки со скрипом открываются. Меня кто-то хлопает по плечу. Говорят слова напутствия. Уверенно обхожу обгоревшие остовы мотолыги и БТР. Выхожу из ворот. Смотрю на дорогу. Я потерял зрение, но обрёл нечто большее. Способность видеть не глазами. Можете назвать это шестым чувством.
Слышу позади себя топот ног. Поворачиваю голову. Судя по хрусту снега, бежит ребёнок.
– Сергей! – раздаётся голос Авдия.
Подбежав ко мне, мальчик обнимает меня.
– Не уходи!
– Ты знаешь, – тихо отвечаю я, – я должен это сделать. Мы уже говорили об этом на сходе.
– Я не хочу, чтобы ты уходил! – настаивает мальчуган.
Мне сложно ему это объяснить, но в тот день, когда мы выжили, я дал себе слово, что уйду из монастыря. Только так я обрету покой. Слишком высокую цену мы заплатили. Если не оборвать нить сейчас, то моё проклятье снова подставит всех под удар. Так или иначе, но спасение в одиночестве.
– Когда вырастешь, то поймешь, – я беру Авдия за подбородок. Смотрю ему в глаза. – Береги мать! Иди!
Малец шмыгает носом, утирает слезы.
– Мужчины не плачут, – говорю я ему, – или не показывают это другим.
– Угу, – отвечает Авдий, – мы ещё увидимся?
Я не знаю, что ему ответить. Не хочу врать.
– Беги! – говорю я ему. – И знай, если что крепко задумал, то обязательно сбудется!
Авдий убегает, но недалеко, так, чтобы видеть меня. Почувствовав взгляд, я чуть поворачиваю голову. На меня смотрит Ксения. Она прижимает сына к себе и тихо говорит: «Спасибо!»
Слышу конское ржанье. Поворачиваюсь. Понимаю, что на дороге стоит Данила. Ему повезло. Пуля, выпущенная Колесниковым, прошла навылет. Под уздцы он держит пластовня.
– Я подумал, – смеётся он, – что Буран тебе пригодится.
Протягиваю руку, ощупывая морду «коня». Треплю Бурана за гриву.
«Неплохо, – думаю я, – котомка тяжелая, а я далеко не Яр, чтобы всё время таскать припасы и Лада на себе. Полагаю, он не будет против».
Раскрываю мешок. Заглядываю в него и, хотя я не вижу мутанта, опускаю руку, со следами свежих отметин от зубов, вниз. Глажу Лада по голове. Что-то напеваю ему. Мутант улыбается. Как обычно недовольно ворчит и, судя по звуку, сворачивается калачиком. Пусть поспит. Перекидываю котомку через спину Бурана. Беру повод и жму руку Данилы. Не люблю долгих прощаний и лишних разговоров. Просто говорю: «Ну, бывайте!», – и делаю шаг вперёд.
Вслед мне раздаётся звон колокола, который мы уже подняли на звонницу. Его голос несётся над лесом и рекой, замирая где-то вдали. Я знаю, что старик молится за меня. Я сжимаю простой деревянный крест, висящий на груди. Передо мной расстилается бесконечная дорога. Куда я пойду и что буду делать – зависит только от меня. Ведь как сказал мне священник, бог там, где ты, если несёшь его в сердце…

T|R 
30.03.2018 

Приветствую тебя, Читатель! Я – Ринат Таштабанов и вы держите в руках мою вторую книгу – «Воскрешая мертвых» – прямое продолжение «Обратного отсчета», теперь уже в серии «Метро 2035».
За те два года, что прошли с момента публикации первой части, изменилось многое. Изменился главный герой романа, а вместе с ним изменился и я. В какой-то момент я почувствовал, что Сергей, по прозвищу Тень, живёт своей жизнью и теперь не я веду его по страницам, а он рассказывает мне свою страшную историю боли и отчаянья, предательства и смерти. Строчка за строчкой, только успевай записывать.
Время – это роскошь, которой у нас нет. За время написания книги я не раз вспоминал это изречение. Роман «Воскрешая мертвых» писался долго. Не потому, что не было мыслей или желания, жизнь сама диктовала ритм и доступный объём текста в день. Работа отнимала большую часть времени и был период, когда над романом успевал трудиться лишь урывками, буквально вырывая из плотного графика час, полтора, а то и вовсе пропуская дни. Но, тем не менее, книга росла. Сначала рукопись превысила минимальный задуманный объём для продолжения. Затем максимальный, а после того как вышла на финишную прямую, стала пухнуть как на дрожжах, становясь все больше и больше.
Количество знаков увеличивалось день за днем, неделя за неделей, как цифры на одометре автомобиля: 600 тыс., 650 тыс., 700 тыс., 750… На этом этапе появились мысли поделить книгу на две части, но затем я их отбросил. Произведение должно быть цельным и законченным. Только так оно оставит след в душе и вызовет эмоции.
Некоторые сюжетные линии сокращались, другие, наоборот, увеличивались. Появились новые колоритные персонажи и главное, я узнал – роман идет в более взрослую серию 18+ «Метро 2035», что вдохнуло в меня уверенность, что текст получится именно такой, как я его и задумал.
Как говорится – все знаки сошлись воедино. Теперь можно было писать книгу, не зажимая персонажей в тесные для них рамки 16+. Почему это так важно? Настоящий мир постапокалипсиса – это мир крови, жестокости и боли. Здесь нет места светлым тонам. Это время, по большей части, рисуется серыми, черными и грязно-бурыми красками. Оно – как выстрел в голову, удар топора или свист леденящего ветра в ушах. Лучше всего его можно охарактеризовать словами: «Когда наступает голод, забываешь о принципах…»
В романе «Воскрешая мертвых» за каждым углом таится смерть. Сострадание к себе подобным забыто и растоптано. Морозный воздух пропитан смрадом гниющей плоти, запахом пороха, раскаленной стали и удушающим дымом пожарищ. Те, кому ты доверял вчера, сегодня могут предать. В качестве оружия используется все, что есть под рукой. Каждый преследует свою цель и, если нужно, чтобы ее достичь, приносит себя в жертву. Например, ради спасения друзей. Несмотря на все ужасы, описываемые в книге, не все в этом мире ожесточились, добро осталось, а многие сохранили истинную веру в бога, неся ее в сердце.
Не буду рассказывать о перипетиях сюжета или раскрывать детали романа. Надеюсь, каждый найдёт в нём что-то для себя. Любители пострелять – масштабное финальное сражение с использованием бронетехники, нескольких видов огнестрельного оружия, а также мечей, топоров, копий и арбалетов. Появятся новые мутанты. Поклонники всего неизведанного попадут в настоящую сумеречную зону, территорию, где оживают самые затаенные страхи и откуда почти никто не возвращался живым. Тем читателям, кто ждал чего-то эдакого, в стиле охоты беспилотного летательного аппарата за людьми, этой бездушной машины для убийства, момента, который всем так понравился в романе «Обратный отсчет», я приготовил сюрприз. Не буду объяснять, что это за оружие, скажу лишь одно – вас ждем стимпанк. Это и эксперимент в жанре и одновременно задел на будущее…
Немного забегая вперёд: все, кто писал мне Вконтакте и спрашивал, что случится с Яром и кого он носит с собой в мешке; будет ли мстить Сергей за убийство жены и не рождённого ребенка; что произойдет с Колесниковым и Митяем; какая судьба ждет Эльзу и волкособа Цербера, какую роль в итоге сыграет племя каннибалов и их предводитель – Расчленитель, на все эти вопросы вы найдёте ответы в романе «Воскрешая мертвых».
В персонажах книги, может быть, кто-то узнает себя, свой характер или черты своего знакомого. Ведь «Воскрешая мертвых» – эта калька с мира настоящего, перенесённая в будущее, где надежда всё еще согревает сердца выживших после ядерной войны.
И в завершение, пользуясь моментом, хотел бы выразить огромную признательность редактору проекта «Вселенная Метро 2033» Вячеславу Бакулину. За его неподдельный интерес к роману. За рекомендации и правки, которые всегда били прямо в цель, помогая намного лучше раскрыть мотивацию персонажей и превратить книгу именно в тот роман, который вы держите в руках.
Ещё хочу сказать огромное спасибо руководителю направления фантастики «Издательства АСТ» Вадиму Чекунову, а также Анне Калинкиной, Ольге Швецовой, Леониду Добкачу и Анастасии Калябиной, за неоценимую поддержку, веру в меня и советы! Благодарю художника серии Павла Бондаренко за точную передачу образа главного героя книги, как я его видел, и отличную обложку, с суровым постап-характером, которая правильно раскрывает суть книги.
Спасибо всем читателям первой части романа – «Обратный отсчет», за ваши многочисленные отзывы, комментарии, критику и сопереживание героям книги. Вы тоже внесли свой вклад в развитие персонажей.
Отдельное спасибо основателю серии «Метро 2033» Дмитрию Глуховскому, за этот безграничный мир и возможность рассказать о нём!
И в завершение, пожелание всем читателям этой книги – берегите своих близких, свою семью, всегда помните о родителях и тех, кто вас по-настоящему любит…

T|R